Культ святого Георгия в Тевтонском ордене

Культ святого Георгия в Тевтонском ордене

Практически все святые, являвшиеся покровителями Тевтонского ордена, были женщинами — св. Елизавета, св. Варвара, св. Доротея, св. Катерина, св. Маргарита и конечно Дева Мария. Кроме одного святого — Георгия (Победоносца), почитаемого и орденскими рыцарями, и обычными мирянами.

Согласно календарю в орденских статутах, созданных в середине XIII века, день св. Георгия отмечается 23 апреля или в девятый день апрельских ид [1]. По календарю день св. Георгия считался памятным днём, с девятью чтениями бревиария (часослова), как обычный праздничный день. По сути св. Георгий стоял в одном ряду с другими святыми, чей день относится к современному рангу обычной памяти в категории католических праздников.

Со временем Георгий начинает пользоваться всё большим уважением и почитанием в Ордене, а в Пруссии становится особенно популярным. В XIV веке день св. Георгия переходит в ранг праздников (duplex) и даже торжества, что прослеживается в поздних редакциях орденских статутов. Но, опять же, лишь на территории Пруссии.

Печать конвента Тевтонского ордена с изображением св. Георгия. 1232 г.

Происходит это в начале XIV века, в связи со ставшими популярными у европейской знати военными походами в Литву. В течении практически всего XIV века прибывали в Пруссию гости «во славу Божию и благочестивого рыцаря святого Георгия». Тогда же впервые в хрониках упоминается и хоругвь святого Георгия — большое знамя, с изображением прямого красного креста на белом поле. Почётным было право возглавлять и вести хоругвь в бою и походе, для чего избирался один из гостей Ордена. Обычно это были франконцы или швабы.

Также была ещё одна хоругвь для гостей Ордена, «вторая по значимости», — хоругвь Девы Марии. Это было большое знамя, с изображением фигуры Девы Марии на красном поле. Однако сведений о хоругви и её знаменосцах немного.

Первое упоминание о георгиевской хоругви  относится к 1311 году (Chronica nova Prutenica), последнее — к сентябрю 1435 года, — поражение братьев Ливонского ордена в битве под Вилькомиром [2] (LUB VIII.985).

Вести георгиевскую хоругвь в походе и битве считалось отличительной, почётной обязанностью и часто среди гостей возникали споры, касательно того, кому возглавлять хоругвь.

Петер Зухенвирт [3], странствующий певец, сопровождавший в путешествии в Пруссию герцога австрийского Альбрехта, воспел подвиги и приключения своего господина в хвалебных рыцарских стихах. В них имеются упоминания уже минувших событий, которым Зухенвирт с герцогом не могли быть свидетелями. Так есть упоминание о походе Иоганна (Ханса) графа Трауна с георгиевской хоругвью и Ливонским орденом в Белую Русь на осаду Изборска в 1349 году (SRP II).

И там же в стихах Зухенвирт называет посвящение в рыцари «благословением святого Георгия».

В 1361 году в свой первый литовский поход в качестве маршала отправился Хеннинг Шиндекопф. Гости ордена собрались «под хоругвь святого Георгия, которую нёс один воин благородный по имени Иоанн де Калмут» (Chronica nova Prutenica).

Весной 1362 года хоругвь св. Георгия совместно с другими орденскими хоругвями принимали участие в осаде и штурме Ковно (Каунас, Литва). Хоругвь св. Георгия возглавлял Георг фон Хиртенберг (Chronica nova Prutenica).

В походе весны 1363 года, в котором совместно с магистром фон Книпроде принимал участие именитый гость из Франции Жан II де Блуа-Шатильон, упоминается георгиевское знамя, а точнее менестрели из хоругви св. Георгия, которым граф Блуа уплатил на пиру 27 апреля под Велуной 1 марку.

В 1364 году произошёл спор между Ульрихом IV фон Ханау и англичанами, по поводу того, кому вести хоругвь на осаду Гродно. В итоге хоругвь возглавил Куно фон Хаттенштайн, будущий великий маршал Ордена (Chronica nova Prutenica).

Во время второго приезда в Пруссию Жана II графа Блуа весной 1369 был совершён очередной поход в Литву, во время которого на берегу Немана был построен замок Готтесвердер (район современного Каунаса, Литва). Перед походом граф приобретал в Кёнигсберге ткань на знамя св. Георгия, а рыцарь из свиты графа, некто из рода фон Гауда и Схонховен, возглавлял георгиевскую хоругвь.

Во время литовского похода австрийского герцога Альбрехта III в 1377 году, уже упоминавшийся Зухенвирт воспел его подвиги, упоминая, помимо прочего, боевой порядок хоругвей при вторжении в литовские земли, и среди них второй была хоругвь св. Георгия (SRP II).

Во время осады Вильно (Вильнюс, Литва) совместными тевтонско-жемайтийскими войсками в 1383 году хоругвь возглавлял рыцарь Хуберт фон Сендендорф (Chronica nova Prutenica).

Летом 1385 года большое войско под предводительством магистра тевтонов вошло в земли литовцев. «С развёрнутыми хоругвями вошли в их землю. Хоругвь святого Георгия была первая, затем шли пилигримы, затем — хоругвь Пресвятой Девы и хоругвь ордена с орлом и крестом» (Chronica nova Prutenica). В том же походе под Медниками (сейчас Мядининкай, Литва) были устроены военные учения в честь св. Георгия. Не совсем ясно, что именно вкладывал хронист в это словосочетание, вероятно некий войсковой смотр или рыцарский турнир, который зачастую был составляющей литовских походов.

В зимнем литовском походе 1390 года хоругвь св. Георгия вёл рыцарь из Франконии Аполлинарий Фукс фон Дорнхайм (Chronica nova Prutenica).

Во время своего пребывания в Пруссии в 1390-91 гг. граф Дерби, будущий король Англии Генрих IV, в походе «много спорил по поводу знамени святого Георгия; но своего не добился» (Annalista Torunensis). Святой Георгий был покровителем Англии и рыцарства ещё со времён Ричарда I, и Генрих, как англичанин и кавалер ордена Подвязки, не мог не претендовать на хоругвь св. Георгия. Из-за возникших споров магистр не отменил стол чести [4] в том походе.

Летом 1392 года будущий король Англии вновь посетил Пруссию. Ещё до отбытия в Пруссию он заказал два георгиевских вымпела для своих воинов. Уже в Кёнигсберге между англичанами и немцами возникли очередные разногласия о том, кому вести георгиевскую хоругвь. «Хотя многие были против, поручили её господину Руперту фон Шокендорфу» (Chronica nova Prutenica). В ответ Генрих покинул Пруссию, так и не приняв участия в планируемом походе. Согласно его дорожным счетам 1 сентября 1392 года в Эльбинге (Эльблонг, Польша) он сделал подношение в 1/2 прусской марки капелле св. Георгия.

Осенью 1392 года перед началом похода маршал Энгельхард Рабе в замке Йоханнисбург (Пиш, Польша) накрыл гостям Ордена стол чести. Во главе стола был посажен уже упоминавшийся Аполлинарий Фукс фон Дорнхайм, вновь возглавлявший хоругвь св. Георгия (Chronica nova Prutenica).

Летом 1393 года орденское войско во главе с маршалом Вернером фон Теттингеном через лес Грауден [5] отправилось в Литву — «отправил вперёд с великим войском хоругвь святого Георгия, которую носил франконец — господин Иоганн Нидекер, отправив за нею хоругвь Святой Девы» (Chronica nova Prutenica).

И в тот же год был совершён поход на Гродно, в котором хоругвь возглавил рыцарь Иоганн Субенер, «воин, носивший хоругвь святого Георгия в неприятельском краю» (Chronica nova Prutenica).

Зимой 1394 года был осуществлён один из крупных и дальних орденских походов в Литву. Во главе с маршалом орденское войско прибыло в Гродно, откуда выдвинулось к Новогрудку, оттуда в Лиду, затем к Меркине. Во время этого похода войска «не щадили хоругвь святого Георгия, но привели в Пруссию неисчислимых пленников» (Chronica nova Prutenica). Подразумевается, что почётная георгиевская хоругвь принимала в сражениях деятельное участие.

Летом в тот же год большое орденское войско, возглавляемое магистром Конрадом фон Юнгингеном, отправилось на штурм Вильно. «В порядке строевой очерёдности хоругвей, как уже выше было сказано, четвёртой была хоругвь святого Георгия. Носил её господин Эберхард фон Энценберг, а хоругвь Пресвятой Девы носил господин Рутгер фон де Бётцелер, француз» (Chronica nova Prutenica).

В гербовнике Белленвиля (Armorial Bellenville), созданном в конце XIV века, представлено несколько гербов рыцарей, возглавлявших в разные годы георгиевскую хоругвь. Идентифицируются они по выступающей руке, держащей знамя святого Георгия. Всего в гербовнике три таких герба:

— Иоганн Банриц фон Мюленмарк, возглавлявший Георгиевскую хоругвь в предполагаемый период в 1350-74 гг.;

 

Герб Иоганна Банрица фон Мюленмарка

 

— некто Фёрч фон Турнау, в 1360-70х гг.;

 

Герб Фёрча фон Турнау

 

— Иоганн Каммерер фон Вормс, в 1379-81 гг.

 

Герб Иоганна Каммерера фон Вормса

 

Есть упоминания о георгиевской хоругви в «Мариенбургской книге казначея» (Marienburger Tresslerbuch). В разделе орденского траппира (интенданта) имеются две записи за 1409 год. Первая за май, о приобретении «за 8 скотов [6] шёлковой тафты для хоругви св. Георгия», а вторая за сентябрь, о трате «20 скотов на 5 эленов (локоть, примерно 50 см.) красного шёлка для хоругви святого Георгия» (MTB).

Годом позже, в 1410 году, хоругвь святого Георгия принимала участие в Грюнвальдском сражении. Возглавлял хоругвь посланник короля Зигмунда Люксембургского [7] рыцарь Кристофер фон Герсдорф. В составленном Длугошем [8] описании захваченных под Грюнвальдом прусских хоругвей присутствует и «Хоругвь святого Георгия на стороне крестоносцев» (Banderia Prutenorum), изображение которой не соответствует реальному георгиевскому знамени.

 

Якобы «хоругвь святого Георгия на стороне крестоносцев», страница из «Banderia Prutenorum», XV век.

 

Как предполагает историк и исследователь Свен Экдаль, знамя, ошибочно названное «Георгиевским знаменем» Тевтонского ордена, вероятно, было знаменем венгерского отряда, принимавшего участие в битве на стороне орденской армии. Также это могло быть и знамя швейцарских наёмников, сражавшихся в армии Тевтонского ордена.

Другим аспектом деятельности в Пруссии гостей-крестоносцев, помимо военных походов, были паломничество и благотворительность. В основном всё завязано было на Кёнигсберге, в котором располагалась резиденция маршала Ордена и где собирались прибывающие гости.  B городе и предместьях было много церквей и капелл, посвящённых различным святым, капелла св. Георгия при этом пользовалась особым уважением.

3 сентября 1329 года верховный магистр Вернер фон Орзельн передал жителям Кёнигсберга Георгсхоф (Георгиевский двор, располагался на Форштадте, районе южнее острова Кнайпхоф), расположенный в предместье и принадлежащий эрмландской епархии, для создания больницы для прокаженных (PrUB II.660). Так за городом возник лепрозорий, посвящённый св. Георгию. Примечательно, что Георгсхоф  и больница упоминаются ещё до передачи их городу и создания там лепрозория. В 1327 году, в грамоте за 6 апреля, дарующей новому городу Книпабе (Кнайпхоф — один из трёх городов Кёнигсберга) городские права, упоминается дорога к св. Георгу. Также на пастбищах, дарованных новому городу, разрешено пасти скот, принадлежащий больнице св. Георгия (PrUB II.585). Ворота ведущие из Альтштадта (один из трёх городов Кёнигсберга) через Лавочный мост в Кнайпхоф и далее к больнице Св. Георгия назывались также воротами Святого Георгия (PrUB III.223).

 

План Кёнигсберга. 1550 г.  У нижнего обреза, чуть левее центра, можно видеть шпиль капеллы Св. Георгия и саму лечебницу.

 

Госпиталь Св. Георгия на месте лепрозория просуществовал до конца Второй мировой войны. Впрочем, госпитальный комплекс любой желающий может увидеть и поныне — в его бывших корпусах сейчас расположен Калининградский морской рыбопромышленный колледж (бывшая «мореходка» — Калининградское морское училище). Почтовая открытка изд-ва Д-р Тренклер и Ко. Конец XIX — начало ХХ в.в.

 

Капелла в этом госпитале-лепрозории и была местом паломничества многочисленных гостей Ордена в XIV веке. В 1333 году городской совет Альтштадта пожертвовал средства на организацию в капелле вечной лампады. 7 марта 1336 года европейские гости-рыцари, а также именитые горожане, совместно подарили церкви Св. Георгия алтарь и учредили ежегодный взнос в адрес церкви в размере 13 прусских марок (PrUB III.47). Пожертвование было подтверждено маршалом и комтуром Кёнигсберга Генрихом Дуземером. Среди дарителей был будущий маркграф Намюра Филипп III, маркграф Бранденбурга Людвиг V, двоюродные братья Иоганн и Герман графья Хеннеберги и другие, от горожан Эберхард Скриптор выделил 3 марки.

В марте 1344 года Вильгельм II Смелый, граф Голландии, посетил мессу в капелле Св. Георгия и пожертвовал 50 гульденов.

В марте 1369 года часовне Св. Георгия жертвовал уже упоминавшийся Жан де Блуа, а поскольку происходило всё в страстную пятницу 30 марта, то граф посетил несколько церквей Кёнигсберга и подношения получили также церковь Св. Варвары в Лёбенихте (один из трёх городов Кёнигсберга) и собор в Кнайпхофе. Также граф заказал и оплатил 50 гербовых панно, которые разместили в капелле.

Лепрозории с капеллами Св. Георгия существовали и в других городах орденской Пруссии — это уже упоминавшая капелла Св. Георгия в Эльбинге, а также капеллы в Данциге (Гданьск, Польша), Кульме (Хелмно, Польша), Торне (Торунь, Польша) и Мариенбурге (Мальборк, Польша).

 

Капелла Святого Георгия, XIV век. Эльбинг, 1920-е гг.

 

Помимо капелл, на территории Пруссии  святому Георгию были посвящены  12 кирх. Среди них можно выделить кирхи в Растенбурге (Кентшин, Польша), Бартенштайне (Бартошице, Польша), Фридланде (Правдинск, Россия), Реден (Радзынь-Хелминьски, Польша).

Также  в честь святого Георгия  были названы два замка:

— Георгенбург на Инстере (пос. Маёвка, включен в Черняховск, Россия), основанный в 1337 году;
— Георгенбург на Мемеле (Юрбаркас, Литва), основанный в 1343 году.

 

Замок Георгенбург. Почтовая открытка, нач. ХХ в.

 

В замке Лохштедт (пос. Павлово, Россия), на стене одного из помещений была фреска конца XIV века, с изображением св. Маргариты и св. Георгия. Также фрагмент настенной росписи с изображением св. Георгия и дракона сохранился в кирхе Шиппенбайль (Семпополь, Польша). Несколько деревянных скульптур святого были в кирхах, например скульптура из кирхи Лоренца в Мариенбурге.

 

Фрагмент фрески с изображением св. Георгия, поражающего змея копьём, из замка Лохштедт.

 

Скульптура с аналогичным сюжетом из замка Мариенбург.

 

Можно сказать, что весь XIV век прошёл в Пруссии под знаменем св. Георгия. Как отметил профессор Удо Арнольд, новым идеальным покровителем Ордена стала не «одетая в серую рясу Елизавета, а сияющий доспехами Георгий».

Со временем культ святого Георгия теряет свою популярность, после поражения Ордена в Великой войне прекращаются литовские походы. Но закрепившееся в то время имя святого, в названиях кирх, больниц и обществ просуществовало до наших дней.

 

Помимо замков, кирх и госпиталей в честь св. Георгия называли даже пивоварни. Реклама пивоварни Святого Георгия в Хайльсберге (Лидзбарк Варминьски) сообщает, что производит не только пиво «в оригинальных бутылках», но также и сельтерскую воду с лимонадом. 1920 — 1930 г.г.

 

 

Примечания:

 

1. Иды — третий главный день (после календ и нон) в римском календаре, середина месяца, день полнолуния.

2. Битва под Вилькомиром — сражение между войсками великого князя литовского Сигизмунда Кейстутовича и войсками князя Свидригайло Ольгердовича во время гражданской войны в Великом княжестве Литовском, состоявшееся 1 сентября 1435 года недалеко от нынешнего города Укмерге. Закончилось победой войск Сигизмунда. Войска Ливонского ордена выступали на стороне Свидригайло.

3. Петер Зухенвирт (Peter Suchenwirt, около 1320 — около 1395) — австрийский странствующий певец.

4. Стол чести — рыцарская традиция, почётные пиры, на которых выбиралось 12 доблестных и увенчанных славой рыцарей из числа гостей, самый почётный сажался во главу стола.

5. Грауден — лес, располагавшийся на границе нынешних Неманского, Славского и Черняховского районов Калининградской области.

6. Скот (Scot) — денежная единица в орденской Пруссии, 1 прусская марка = 24 скота, 1 скот = 9 граммов серебра.

7. Зигмунд Люксембургский (Siegmund I, 1364-1437) — король Венгрии с 1387 года (один из самых долго правивших венгерских королей), король Германии с 20 сентября 1410 года; король Чехии с 16 августа 1419 по 7 июня 1421 года, император Священной Римской империи с 3 мая 1433 года.

8. Ян Длугош (Jan Długosz, 1415-1480) — польский историк и дипломат, крупный католический иерарх, автор «Истории Польши» в 12 томах.

 

 

 

Источники и литература:

 

GStA PK, XX. HA, OBA

Liv-, Est- und Curlandisches Urkundenbuch. Band 8. / begrundet von F. G. v. Bunge, im Auftrage der baltischen Ritterschaften und Stadte fortgesetzt von Hermann Hildebrand. Verlag von J. Deubner : E.F. Steinacker, 1884.

Preußisches Urkundenbuch. Politische Abteilung. Bd. I-VI. Königsberg; Marburg, 1882-2000.

Scriptores Rerum Prussicarum. Die Geschichtsquellen der Preussischen Vorzeit bis zum Untergange der Ordensherrschaft. Zweiter Band. Hrsg. Theodor Hirsch, Max Töppen, Ernst Strehlke. Frankfurt am Main: Minerva, 1965.

Urkundenbuch des Bisthums Samland, ed. C.P. Woelky, H. Mendthal. Leipzig, 1891–1905.

Arnold U. Elisabeth und Georg als Pfarrpatrone im Deutschordensland Prueßen. Zum Selbstverständnis des Deutschen Ordens // Elisabeth, der Deutsche Orden und ihre Kirche: Festschr. zur 700 jährigen Wiederkehr d. Weihe d. Elisabethkirche Marburg 1983. Marburg, 1983. S. 163-185.

Ekdahl S. Die «Banderia Prutenorum» des Jan Dlugosz — eine Quelle zur Schlacht bei Tannenberg 1410 / Untersuchungen zu Aufbau, Entstehung und Quellenwert der Handschrift. Göttingen, 1976.

Heckmann D. Amtsträger des Deutschen Ordens in Preußen und in den Kammerballeien des Reiches. Werder, 2014.

Joachim E. Das Marienburger Tresslerbuch der Jahre 1399-1409. Königsberg i. Pr.: Verlag von Thomas & Oppermann, 1896.

Kyngeston R. Expeditions to Prussia and the Holy Land made by Henry earl of Derby (afterwards King Henry IV.) in the years 1390-1 and 1392-3. [Westminster]: Printed for the Camden society, 1894.

Nelson P. Die geschichte des St. Georgen-hospitals zu Königsberg i. Pr. anlässlich seines 600 jähr. Bestehens. Gegrüdet am 13 Sept. 1329. Königsberg i. Pr., 1929.

Paravicini W. Die Preußenreisen des europäischen Adels. Teil 1. Sigmaringen: Jan Thorbecke Verlag, 1989.

Paravicini W. Die Preußenreisen des europäischen Adels. Teil 2. Band 1. Sigmaringen: Jan Thorbecke Verlag, 1995.

Perlbach M. Quellen-Beiträge zur Geschichte der Stadt Königsberg im Mittelalter. Göttingen: Robert Peppmüller, 1878.

Perlbach M. Regesten der Stadt Königsberg, 1256-1524. Königsberg: Albert Rosbach, 1881.

Perlbach M. Die statuten des Deutschen Ordens nach den ältesten Handschriften. Hildesheim; New York, 1975.

Probst C. Helfen und Heilen. Hospital, Firmarie und Arzt des Deutschen Ordens in Preussen bis 1525. Quellen und Studien zur Geschichte des Deutschen Ordens. Band 29. Bad Godesberg: Wissenschaftliches Archiv, 1969.

Prutz H. Rechnungen über Heinrich von Derby’s Preussenfahrten 1390-91 und 1392. Leipzig : Duncker und Humblot, 1893.

Steinbrecht C. E. Schloss Lochstedt und seine Malereien: Ein Denkmal aus des Deutschen Ritterordens Blütezeit. Die Baukunst des Deutschen Ritterordens in Preussen. III. Schloss Lochstedt und seine Malereien. Berlin: Springer, 1910.

Виганд из Марбурга. Новая прусская хроника. М.: Русская панорама, 2014.

 

 

Целебные грязи Вальдфридена

Целебные грязи Вальдфридена

В переводе на русский Вальдфриден (Waldfrieden) означает «Лесной мир». Неподалёку от этого восточнопрусского посёлка находился фольварк четы Крюгеров. В начале 1900 г. фрау Крюгер, пытаясь вылечить болевшее от ревматизма плечо мужа, обнаружила исцеляющую силу грязей находившегося рядом болота. Спустя какое-то время, некий врач из Гамбурга, сделав химический анализ, показал, что грязь из Вальдфриденского болота содержит радий. По настоянию жены, глава семейства Крюгеров своими вылеченными руками  при помощи сыновей построил на краю болота простенькую дощатую хижину и поставил в ней пару кадок, наполненных лечебной грязью. Первыми к Крюгерам начали приходить поправить здоровье соседи и знакомые. А затем отдохнуть и принять грязевые ванны стали приезжать даже жители Инстербурга. Стоимость лечения поначалу составляла 50 пфеннигов. В 1912 году был построен первый стационар. От станции Вальдфриден узкоколейной железной дороги, соединявшей Инстербург с Гросс-Скайсгиррен (сейчас Большаково)  в лечебницу пациентов по рельсам доставлял конный трамвай, запряжённый кобылой Ольга, а позже – небольшой тепловоз, также названный в честь кобылы «Ольгой», а сама эта мини-железная дорога звалась «Ольгабан».

 

Транспортная схема курорта Вальдфриден.

 

От ж/д станции в грязелечебницу гостей доставляли по «Ольгабану» в небольшом вагоне, который тащил крошечный тепловоз. Ок. 1930 г.

 

После Первой мировой войны грязелечебница Крюгеров получила статус курорта и стала именоваться Moorbad Waldfrieden. Здесь построили корпус на 140 коек, несколько зданий со вспомогательными и операционными залами, а лечение осуществлялось под надзором врачей. Moorbad Waldfrieden был уникальным в своем роде заведением и пользовался большой популярностью не только в Восточной Пруссии, но и в Германии. В 1930 г. здесь было проведено более 13000 сеансов исцеляющих грязевых ванн.

 

Курорт «Вальдфриден». 1936 г.

 

Во время Второй мировой войны лечебница была разрушена, а посёлок Вальдфриден практически не пострадал, был заселён и переименован в Фёдорово. Но вскоре его забросили, и от двадцати домов и построек Вальдфридена и лечебницы сейчас не осталось ни кирпичика. Всё заросло самосевом, как и болото с его целебными грязями. Добраться туда сейчас можно только на внедорожнике или тракторе…

 

целебные грязи вальдфридена
Корпуса грязелечебницы «Вальдфриден». 1936 г.

 

Курорт «Вальдфриден». 1930-е г.г.

 

Грязевая ванна в лечебнице «Вальдфриден». Конец 1930-х г.г.

 

Остатки фундамента грязелечебницы. Ноябрь 2020 г. Фото Ю. Бардуна.

 

целебные грязи вальдфридена
Медицинский инвентарь бывшей грязелечебницы. Ноябрь 2020. Фото Д. Вещикова. 

 

 

(по материалам genwiki.genealogy.net и www.museumseisenbahn.de)

 

 

 

Ветряные мельницы орденской Пруссии

Ветряные мельницы орденской Пруссии

Представляем перевод статьи польского историка Рафала Кубицкого  «Ветряные мельницы в пределах государства Тевтонского ордена в Пруссии в XIV и первой половине XV веков» (Windmills in the dominion of the Teutonic Order in Prussia in the 14th and the first half of the 15th centuries).

 

 

______________________

 

Одним из важных изменений, произошедших в средние века в организации и функционировании деревенских общин, а также в городском ремесле, стала популяризация водяных машин. Сюда, прежде всего, вошла водяная мельница, используемая не только для измельчения зерна и солода, сырья, необходимого для приготовления основных продуктов, таких как хлеб и пиво, но и для привода таких машин, как лесопильные, шлифовальные, кузнечные, валяльные мельницы. Сами устройства, приводимые в движение водой, были известны еще с древних времен, но их широкое применение началось в Средневековье.

Развитие произошло и в отношении средневекового использования ветряных мельниц, работающих на энергии ветра, что также было известно и раньше. Хотя их функция была лишь дополнением к существующей сети водяных мельниц, в регионах, где местные условия затрудняли или вообще делали невозможным использование водной энергии. Этот момент присутствовал и в позднем средневековье, во времена господства Тевтонского ордена в Пруссии. Мы попытаемся определить характерные элементы локального характера этого явления, правовые и экономические рамки, в которых действовали владельцы и пользователи ветряных мельниц. К сожалению, в связи с состоянием сохранности и характером источников, находящихся в нашем распоряжении, это описание будет, пожалуй, далеко не полным.

 

 

Расположение ветряных мельниц во владениях Тевтонского ордена в Пруссии

В качестве введения следует отметить особые обстоятельства развития мельниц в государстве Тевтонского ордена в Пруссии. Орден, осуществляя свое право на воду, в принудительном порядке ввел в действие правовую ситуацию, при которой для постройки водяных мельниц всякий раз требовалось его согласие. Эти правила применялись также в отношении возведения и использования ветряных мельниц. На практике это право осуществлялось как самим Тевтонским орденом, так и прусскими епископами, имеющими власть на своей территории (епископства Кульмское, Помезанское, Эрмландское и Замландское), а также соборными капитулами. Ветряная мельница могла быть построена только с их разрешения,  с указанием не только годового отчисление за нее компетентным должностным лицам, представляющим власть ордена, епископа или капитула, но и ее точное местонахождение. Указанные положения, а также ряд других, были зафиксированы в привилегиях на мельницу, выданных для удостоверения права, или в договорах купли-продажи ветряной мельницы. Разумеется, решение о строительстве ветряных мельниц, как и в случае водяных мельниц, было строго связано с обстоятельствами поселения, а значит, с наличием реальных потребностей, обеспечивающих экономическую рентабельность такого начинания. Выбор ветряной мельницы вместо водяной, как правило, был обусловлен местными гидрологическими условиями, препятствующими практическому использованию водной энергии.

Первое упоминание о применении ветряной мельницы в прусских владении Тевтонского ордена относится к концу XIII в. В 1299 г. епископ замландский Зигфрид издал учредительный документ для поселения вблизи своего замка Шёневик (Фишхаузен/Приморск), в котором упоминается право возвести ветряную мельницу (Urkundenbuch des Bisthums Samland, P.98). Еще одно упоминание о ветряной мельнице из этого района датируется 1337 годом. Именно тогда епископ замландский Иоганн передал мельнику по имени Хайнрих ветряную мельницу, расположенную на холме недалеко от города Шёневик/Фишхаузен. (UBS, P. 222–223) Позднее в разных частях владений Ордена были построены ветряные мельницы, но они были основой для работы зерноперерабатывающей промышленности только в местности, называемой Жулавы (Żuławy/Werder), охватывающей  дельты Висла и Ногата, и входящей в состав комтурии Мариенбург. В то время как в комтурстве Шлохау (Члухов) и Кульмской земле было значительно меньше ветряных мельниц.

 

ветряные мельницы орденской пруссии
Водяные и ветряные мельницы на землях Тевтонского ордена по состоянию на 1454 год.

 

На примере Жулав, основной причиной строительства ветряных мельниц были местные гидрологические условия, не подходящие для строительства водяных мельниц. В то время как в других регионах ветряные мельницы служили дополнением к мощности существующих водяных мельниц, а также строились в тех случаях, когда строительство новых водяных мельниц было бы нерентабельным. Из-за затрат на строительство водяной мельницы ее будущая рентабельность может оказаться ниже, чем у ветряной мельницы, особенно если для местного производства зерна не требуется использование оборудования с высокой мощностью помола. В то же время следует подчеркнуть, что большинство грамот на строительство ветряных мельниц и вообще информация о таких мельницах в эксплуатации датируется второй половиной XIV и началом XV века, периодом, когда уже была сформирована сеть водяных мельниц в орденской Пруссии. В общем количестве мельниц в прусских орденских владениях ветряные мельницы составляли всего 7%, и, как уже было сказано, они были лишь дополнительным элементом сети водяных мельниц. Кроме того, следует помнить, что количество сохранившихся упоминаний о существовавших в то время ветряных мельницах было, вероятно, меньше, чем о водяных мельницах, которые были гораздо более прочными постройками, перестроенными на одном и том же месте в течение сотен лет. В общей сложности соотношение ветряной мельницы и водяной мельницы должно было быть не менее 1 к 12, а с учетом их перерабатывающих возможностей преимущество водяных мельниц было еще больше. По всем этим причинам, за исключением Жулав, ветряные мельницы рассматривались только как дополнение к сетям водяных мельниц, построенных и эксплуатируемых как стационарные механизмы.

 

 

Правила строительства и использования ветряных мельниц

К сожалению, сохранившиеся источники не позволяют точно реконструировать процесс производства ветряной мельницы. Это относится и к региону Жулавы, представляющему отдельный интерес. Первые упоминания об организованном мельничном хозяйстве на этой территории появились с масштабным заселением в первой половине XIV в. Известно, что Орден при заселении новых земель использовал систему резервирования подходящих мест для мельниц, указывая это отдельными пунктами в грамотах-привилегиях, выдаваемых при создании новых населённых пунктов. Они гарантировали, что исключительное право на строительство мельницы в пределах конкретного поселения будет принадлежать Ордену. В более позднее время, однако, в этих местах не было построено водяных мельниц, а были только ветряные мельницы. Аналогичным образом, как и в случае со строительством водяных мельниц, вопрос, имеющий решающее значение для их эффективной работы, заключался в выборе подходящего места. Важно было найти место с наилучшими условиями для ветра (потенциальная энергия ветра). Исследования Вольфганга Ла Баума показали, что с древнейших времен поселения в долине реки Висла были сосредоточены только в относительно сухих районах, лежащих выше уровня воды. После того, как Тевтонский орден завершил мелиорацию этой территории, они стали естественными возвышенностями, которые можно было использовать как места для строительства ветряных мельниц. В источниках, датированных началом XV в., упомянуты ветряные мельницы на большинстве таких возвышенностей, так как они были единственными в регионе, пригодными для их строительства (такие возвышенности были возле Tragheim (Трагамин), Pruppendorf (Крашево), Gnojau (Гноево), Gross Lassowitz (Ласовице-Вельке), Lindenau (Липинки), Klein Mausdorf (Мышевко), Jonasdorf (Янувки) и Schöneberg (Осташево); упоминания о ветряных мельницах нет только в окрестностях Мышевко и Осташево).

 

ветряные мельницы орденской пруссии
Ветряные мельницы на Жулавах в первой половине XV в.

 

В связи с этим на Жулавах были построены зерновые ветряные мельницы в местах, которые уже были исследованы и использовались ранее, особенно если для их строительства имелась соответствующая возвышенность. Данные о типах ветряных мельниц, существовавших в то время, отсутствуют. Наверное, это были шатровые и столбовые (козловые) мельницы.

 

ветряные мельницы орденской пруссии
Мужчина заносит мешок с зерном в козловую мельницу. Фрагмент иллюстрированного манускрипта. Между 1338 и 1344 г.г. Франция.

 

Старейшим изобразительным источником и свидетельством ветряных мельниц на Жулавах является картина в Артусхофе в Данциге, изображающая осаду Мариенбурга, написанная около 1480 года. В работе представлены три ветряные мельницы, две из которых (вероятно, шатрового типа) были расположены недалеко от Диршау (Тчев) и Нойтайх (Новы Став).

 

ветряные мельницы орденской пруссии
Осада Мариенбурга

 

Основную информацию о правовых обстоятельствах эксплуатации ветряных мельниц, и даже некоторые конструктивные детали этих построек, можно получить из содержания привилегий на мельничное дело, выдаваемых в связи с заключением договора между представителем власти и предпринимателем, строящим новый или эксплуатирующим существующую мельницу. Важнейшим вопросом было установить срок и суммы годовых платежей и других обязательств, которые должны быть выполнены арендатором. Арендная плата устанавливалась в виде зерна или денег. Ветряная мельница должна была ежегодно уплачивать чинш представителю местной власти (комтуру или фогту, епископу или капитулу). Такое зерно бралось в виде мельничных сборов, которые взимались с лиц, измельчающих зерно для собственных нужд. Согласно мельничному  праву Тевтонского государства, за каждую помолотый шефель зерна мельник, работающий на водяной или ветряной мельнице, брал одну «меру» (лат. mensura, нем. Metze), которая равнялась 1/16 шеффеля (1 шеффель = около 55 литров), т.е. около 3,4 литра [1].

Чаще всего арендная плата за зерно составляла 3-4 ласта в год (1 ласт = 3300 литров), что равнялось 180-240 шеффелям (9900-13200 литров зерна). При особых обстоятельствах взималась как более низкая арендная плата (2 ласта в год), так и более высокая — до 7 ластов. Иногда арендная плата состояла не только из зерна, но и из определенной суммы денег. Разумеется, указанная сумма арендной платы (3-4 ласта пшена, или ржи, или ячменя в год) должна была соответствовать фактическим мельничным возможностям ветряных мельниц. В то время как средняя арендная плата от одной мельницы, выраженная в деньгах, составляла 4 прусских марки (одна прусская марка = около 180 граммов серебра).

 

Сумма арендной платы Количество мельниц, плативших аренду Месторасположение мельниц Примечание
1 2 ласта зерна 1 Kielp/Kiełp
2 3 ласта зерна 7 Neuendorf/Nowa Wieś, Rehden/Radzyń Chełmiński, Unislaw/Unisław, Neuenburg/Nowe nad Wisłą, Subkau/Subkowy, Putzig/Puck, Königsdorf/Królewo Пуцк — 2,5 ласта ржи и 0,5 ласта пшеницы
3 3,3 ласта ржи 3 Lesewitz/Lasowice 10 ластов ржи в общем с трёх мельниц
4 3,5 ласта ржи 1 Ksionsken (Hohenkirch)/Książki
5 4 ласта зерна (рожь) 3 Weinsdorf/Dobrzyki, Rehden/Radzyń Chełmiński, Lewen/Mlewo
6 4,5 ласта 1 Culmsee/Chełmża 1,5 ласта — плата за аренду 1/3 мельницы
7 5 ластов 1 Putzig/Puck 4,5 ласта ржи и 0,5 ласта пшеницы
8 7 ластов 1 Saalfeld/Zalewo 3,5 ласта зерна и 3,5 ласта солода

 

ветряные мельницы орденской пруссии
Фрагмент картины «Осада Мариенбурга», на котором изображена ветряная мельница.

Примечательно, что в случае с ветряными мельницами арендная плата зерном была доминирующей. Из почти сорока ветряных мельниц с известными типами арендной платы  22 мельницы уплачивали аренду  зерном, и только 12 — деньгами. Однако упоминания об арендной плате с ветряных мельниц относятся в основном к периоду, когда арендная плата зерном становилась все более распространенной и в отношении водяных мельниц. В документах, подтверждающих право на строительство и эксплуатацию мельницы, также указан срок внесения арендной платы, причитающейся с владельцев и арендаторов ветряных мельниц. В случае с ветряными мельницами часто применялось решение, предусматривающее разделение платежей на четыре части. Наряду с арендной платой администратор ветряной мельницы иногда был обязан предоставлять властям мельницу бесплатно. Так было, например, с ветряной мельницей недалеко от Кульмзее (Хелмжа), где в 1381 г. капитул продал часть ветряной мельницы Иоганну Кромеру и наложил на него обязанность по бесплатному помолу для капитула. (Urkundenbuch des Bisthums Culm, P.283) Аналогичным образом, ветряная мельница в Гросс Морин (Мужинно, 1404 г.) должна была бесплатно молоть для двора комтурии Нессау (Нешава), а две мельницы в Редене (Радзынь-Хелминьски, 1449 г.) — для местного комтура. Также известно, что в таком случае комтур должен был отправить своих помощников на ветряные мельницы. (GStA PK, XX. HA, OF 97, f. 209v) Помимо дополнительных обязательств такого рода, владелец ветряной мельницы мог также получать специальную поддержку в виде предписания конкретным деревням молоть зерно на его ветряной мельнице. Такие решения, хотя и редкие, применялись как Орденом (Никельсвальде/Микошево 1437 — мельница для деревень Микошево, Принцлав (Пшемыслав) и Пасеварк (Янтар) — GStA PK, OF 97, f. 50v), так и епископами (Вольфсдорф/Вилчково 1379 — обязательная мельница для жителей деревень Вилчково, Варлак (Ворлавки) и Петерсдорф (Пиотрово) — Codex diplomaticus Warmiensis oder Regesten und Urkunden zur Geschichte Ermlands, P.47; Вузлак/Возлавки 1380 — мельница для деревень Возлавки и Траутенау (Трутново) — Ibid, P.79).

Собственность владельца ветряной мельницы не ограничивалась мельницей. Иногда он имел собственные огороды, использовал пастбища, принадлежащие комтуру или близлежащей деревне.

Так по грамоте о продаже ветряной мельницы в Лихновы в 1420 году  мельнику также предоставлялось право на огород. (Handfesten der Komturei Schlochau, P. 179-180)

По привилегии города Реден на 2 мельницы, одну напротив замка, вторую за городом, мельник имел право на выпас 2 лошадей, 12 голов крупного рогатого скота и 20 свиней на лугах, принадлежащих комтурству. (GStA PK, OF 97, f. 209v)

В привилегии от 1406 года владелец ветряной мельницы в Галльгарбене (Маршальское) получил право пользоваться пастбищами наравне с жителями деревни, также он обязан был платить пастухам. (GStA PK, XX. HA, Ostfoliant, No. 129, f. 229r)

Часто мельник имел право заготавливать древесину в лесах, принадлежащих Тевтонскому ордену или епископскому капитулу, для топлива, а также строительную древесину, используемую для ремонта ветряной мельницы. По этой причине были упомянуты различные виды древесины, используемой для изготовления приводного вала, тормозного колеса, строительной древесины для парусов и кровли (Рихнау/Рыхновы 1379 — HKS, P. 137–138, Лихтенау/Лихновы 1420 — HKS, P. 179-180, Микошево 1437 — GStA PK, OF 97, f. 50v–51r, Гросс Лассовитц/Ласовице Вельке 1440 — GStA PK, OF 97, f. 73v, Радзынь-Хелминьски 1449 — GStA PK, OF 97, f. 209v, Заальфельд/Залево 1451 — GStA PK, OF 100, f. 4r, Вайнсдорф/Добжики 1461 — GStA PK, OF 100, f. 4v). Во многих случаях существовали также особые правила получения и финансирования покупки железных деталей, используемых при строительстве ветряных мельниц. В случае ветряной мельницы, расположенной недалеко от Хелмжи, в 1381 г. было принято решение о том, что мельник должен самостоятельно приобрести так называемые «маленькие железные части» и оплатить треть поставки «больших железных частей». (UBC, P.283)

Кроме того, в случае с ветряной мельницей в Залево Тевтонский орден в документе от 1451 года постановил, что мельник должен был самостоятельно приобрести необходимые железные части для мельницы. (GStA PK, OF 100, f. 4r)

Аналогичное положение было в документе о привилегиях для мельницы в Добжиках от 1461 года, где мельник должен был сам искать большие и малые железные части. (GStA PK, OF 100, f. 4v)

В ряде нормативных актов упоминался также вопрос о получении жерновов. Покупатель двух ветряных мельниц в Ласовицах Вельких в 1440 году и мельники, эксплуатировавшие ветряные мельницы в Микошево (1437 — GStA PK, OF 97, f. 50v) и Раймерсвальде/Лешново (1441 — GStA PK, OF 97, f. 92v), должны были приобрести жернова самостоятельно. Из сохранившихся бухгалтерских книг ясно также, что жернова, предназначенные для ветряных мельниц, рассматривались как отдельная категория расходов. Жернова продавались представителями Тевтонского ордена, выступавшими в качестве торговых представителей мельников. Размеры и качество жерновов могли различаться, что можно предположить по цене, варьирующейся от 3 до 12 марок. Неясно, что послужило причиной такого разброса цен. Возможно, помимо размеров и качества, для жерновов могли быть задействованы особые правила, согласно которым Тевтонский орден брал на себя обязательство участвовать в некоторых расходах по содержанию выбранных ветряных мельниц. Сохранившиеся бухгалтерские книги упоминают, что в случае нескольких ветряных мельниц (Монтау/Монтовы, Петерсхаген/Желихово, Субкау/Субковы и Розенберг/Ружины) они меняли хозяев в промежутке 1404 — 1417 годах, т.е. на протяжении более десятка лет. К сожалению, нельзя с уверенностью утверждать, что один мельничный жернов использовался так долго. Это, однако, можно предположить по рентабельности. Покупка мельничного жернова должна была финансироваться за счет дохода, полученного от ветряной мельницы; например, оплата мельничного жернова в Желихово действительно должна была занять до 10 лет. Ежегодно мельница платила арендную плату в размере 4 марок, поэтому она должна была получать доход, обеспечивающий заработную плату мельнику и персоналу, необходимый ремонт и покупку мельничного жернова. Особенно важным является то, что покупная цена жерновов была одинаковой в приведенных случаях, и она возросла с 6 марок в 1404 г. до 10 марок в 1417 г. только в случае, когда мельник работал на мельнице возле орденского зернохранилища в Монтовы.

Кроме того, сохранившиеся счета показывают, что в 1396 году комтур Мариенбурга потратил целых 36 марок за одну пару жерновов, что было бы невероятно высокой ценой.  (Die Reste des Marienburger Konventsbuches,  P.70) Но, возможно, это просто ошибка в источнике.

В документах, регламентирующих отношения мельников с вышестоящими органами (Тевтонский орден, епископ), иногда указывались также факты оказания помощи мельнику в случае непредвиденных происшествий и стихийных бедствий. В привилегии на ветряную мельницу под Фишхаузеном от 1337 года епископ Замланда гарантировал снабжение мельника древесиной для ремонта или восстановления ветряной мельницы в результате регулярного износа, а также из-за порывов ветра или других случайных событий. Все ремонтные и восстановительные работы, однако, он должен был финансировать сам. (UBS, P.223) <В седьмые календы июля год от Рождества Христова 1337 епископ замландский Иоганн фон Кларе предоставил в наследуемое право мельнику Хайнриху ветряную мельницу в Фишхаузене. Стоимость мельницы вместе с оборудованием составляла 40 марок. Мельник на день святого Мартина должен был платить епископству налог в 3 марки. Также на Замланде ветряные мельницы существовали в районе Шаакена (1392) и Лохштедта (1423 — GStA PK, Ordensbriefarchiv, Nr. 4216прим. переводчика>.

При этом в документе об условиях эксплуатации двух ветряных мельниц вблизи Редена с 1449 г. было указано, что в случае их разрушения во время войны или в результате пожара, который привел бы к разрушению механизмов и мельничного жернова, реденский комтур должен был оказать помощь и покрыть половину расходов на восстановление ветряной мельницы, а в случае ее разрушения штормом или сильным ветром он должен был покрыть только половину расходов на ее реконструкцию, не считая, однако, расходов на восстановление механизма и мельничного жернова. (GStA PK, OF 97, f. 209v)

Информация о стоимости монтажа и обслуживания одной ветряной мельницы является неполной. В 1337 году епископ замландский потратил 40 прусских марок на сооружение уже упоминавшейся ветряной мельницы перед Фишхаузеном. Позже эти расходы, вероятно, были больше, хотя нужно учитывать  для XV века инфляцию и стоимость так называемых малых марок (1 хорошая марка = 2 малых марки). Во всяком случае, городская ветряная мельница, построенная в Кульме в 1443 году, стоила в общей сложности 222,5 марок. (GStA PK, OF 83, p. 96)

С другой стороны, комтур Торна, отчитываясь перед Великим магистром в 1453 г. о расходах на содержание и развитие производственного оборудования под его руководством, упомянул о строительстве новой ветряной мельницы в орденской усадьбе в г. Коврош/Ковруж, стоимость которой составила 150 марок. (GStA PK, OBA, Nr. 12058)

Цены на эти объекты также косвенно показывают приблизительную стоимость строительства ветряной мельницы. Например, в 1406 году некий Николаус купил ветряную мельницу в Леклау/Лекловы за 110 марок, заплатил в несколько платежей по 15 марок, первый в том же году в День Святого Иакова, а остальные в последующие годы, до последнего платежа в 20 марок. (Das Pfennigsschuldbuch der Komturei Christburg, P.92)

Ветряная мельница в Лихновы была продана в 1420 году за 50 марок. В 1440 году мельник по имени Йорге купил у тевтонского пфлегера 2 ветряные мельницы и 12 моргенов (около 6,7 га) земли в Гросс Лассовитц (Ласовице Вельки) за символическую цену 5 марок, оплачиваемых ежегодными взносами, кроме арендной платы, одной маркой в течение пяти лет. Возможно, это было связано с тем, что оборудование нуждалось в дорогостоящем ремонте.

Помимо вопросов, связанных с местными условиями, решение о строительстве ветряной мельницы может быть принято и по юридическим соображениям. Тевтонский орден очень строго относился к тому, чтобы все городские мельницы находились под его исключительным контролем, разрешая городским властям владеть собственным мельничным оборудованием только в исключительных случаях. По этой причине даже право на строительство ветряных мельниц в городской зоне следует рассматривать как привилегию. Такие привилегии были предоставлены в 1377 году городским властям Конитце (Хойнице), которым было разрешено построить две ветряные мельницы для своих нужд. (HKS, P.132)

Они воспользовались этим правом, о чем свидетельствует тот факт, что в 1420 г. городская управа Конитце предоставила частным лицам ветряную мельницу, расположенную напротив деревни Лихновы, сохранив над ней контроль в случае, если новые владельцы захотят ее перепродать. Аналогичные положения, обеспечивающие контроль власти над ветряной мельницей, были применены и Орденом, когда в 1441 году он издал документ, относящийся к ветряной мельнице в Лешново. (GStA PK, OF 97, f. 92v)

Подводя итог вышеизложенным замечаниям, можно отметить, что ветряные мельницы играли, в конечном счете, дополнительную роль по отношению к водяным мельницам в землях Тевтонского ордена в Пруссии. Исключением из этого правила стала ситуация на Жулавах, обусловленная местными водными условиями, препятствующими, за некоторыми исключениями, применению водяных мельниц. Строгий контроль права на строительство и эксплуатацию ветряных мельниц, как и в случае водяных мельниц, был призван обеспечить их оптимальное использование. Государственный контроль над производством косвенно гарантировал его рентабельность. С другой стороны, варьирующиеся суммы арендной платы были связаны, прежде всего, с оценочной стоимостью зерна и солода, перемалываемых ежегодно. Кроме того, владельцы и мельники, работающие на ветряных мельницах, могли рассчитывать на дополнительную поддержку в виде бесплатной строительной древесины, необходимой для технического обслуживания и ремонта своих мельниц. Власти также оказывали агентские услуги по приобретению жерновов. Во второй половине XV в. ситуация не претерпела существенных изменений, хотя в Кульмской земле после Тринадцатилетней войны некоторые водяные мельницы не были перестроены, а заменены ветряными мельницами, эксплуатируемыми частными владельцами для собственных нужд. В то время использование ветряных мельниц для работы дренажных сооружений на территории Жулав еще не было известно. Однако позже это стало возможно и продолжалось вплоть до ХХ века, став визитной карточкой местного пейзажа.

 

Примечания:

1.  Вышеупомянутые правила помола были изданы около 1335-1341 гг. великим магистром  Дитрихом фон Альтенбургом. Кроме того, было предусмотрено, что в случае помола с помощью подмастерьев мельника за измельчение 2 шеффелей зерна и измельчение 6 шеффелей солода необходимо было дополнительно заплатить 1 пфенниг. Кроме того, если кто хотел бы молоть самостоятельно, нельзя было заставлять брать с собой подмастерье мельника.

 

ветряные мельницы орденской пруссии
Иллюстрация к манускрипту, изображающая мужчину, заносящего мешок с зерном в мельницу. Франция. Между 1338 и 1344 г.г.

 

 

 

Приложение

Список ветряных мельниц в орденской Пруссии, с датами основания/первого упоминания.

– комтурство Бальга: Głębock/Tiefensee (1437)

– комтурство Биргелау: Bierzgłowo/Birgelau (15th c.)

– епископство Кульм: две мельницы в Wąbrzeźno/Briesen (1414)

– капитул Кульмзее: Chełmża/Culmsee (1381)

– комтурство Шлохау: две мельницы в Chojnice/Konitz (1377), Człuchów/Schlochau (15th c.), Pawłówko/Pagelkau (1425) Rychnowy/Richnau (1379) – Dzierzgoń/Christburg Commandry: Dobrzyki/Weinsdorf (1437, 1461), Krzyżanowo/Notzendorf (1407), Stary Dzierzgoń/Alt Christburg (1383), Zalewo/Saalfeld (1451)

– комтурство Эльбинг: Fiszewo/Fischau (1402), Kmiecin/Fürstenau (1406), Królewo (1426), Nowa Wieś /Neuendorf (1402), Wilczęta/Deutschendorf (1469)

– комтурство Данциг: Łeba/Lebe (ок. 1400), две мельницы в Puck/Putzig (ок. XV в.)

– комтурство Кёнигсберг: Лохштедт (1423), Маршальское/Gallgarben (1406), Придорожное/Kirschappen (1398)

– комтурство Мариенбург: Boręty/Barendt (1453), Bronowo/Brunau (1404), Cedry Wielkie/Groß Zünder (после 1410), Dąbrowa/Damerau (1404), Drewnica/Schönbaum (1400), Falkenberg, Kiezmark/Käsemark (1427), Kończewice/Kunzendorf (1402), Koźliny/Güttland (после 1410), две мельницы в Lasowice Wielkie/Groß Lesewitz (1407, 1440), Leklowy/Lecklau (1391), Leszkowy/Letzkau (после 1410), Leśnowo/Reimerswalde (1441), Lipinka/Lindenau (1396), Mątowy/Klein Montau (1404), Mikoszewo/Nickelswalde (1400), Nowa Kościelnica/Neu Münsterberg (1417), две мельницы в Nowy Staw/Neuteich (1402, 1440), Palczewo/Palschau (1399), Pręgowo Żuławskie/Prangenau (1408), Stara Kościelnica/Alt Münsterberg (1396), Stara Wisła/ Alt Weichsel (1450), Steblewo/Stüblau (1400), Subkowy/Subkau (1402–1409) Szawałd/ Schadwalde (1401), Sztum/Stuhm (1447), Tuja/Tiege (1404), Widowo Żuławskie/Wiedau (1401), Wocławy/Wotzlaff (после 1410), Żelichowo/Petershagen (1400)

– комтурство Нессау: Murzynno/Groß Morin (1404)

– комтурство Бранденбург: Ушаково/Brandenburg (1425), Весёлое/Brandenburg Unterflecken (1447)

– капитул Помезании: Łęgowo/Langenau (1377), Nipkowo/Gross Nipkau (1399), Różnowo/Rosenau (1394)

– комтурство Реден: две мельницы в Radzyń Chełmiński/Rehden (1449)

– комтурство Рагнит: Полесск/Labiau (1430)

– фогтство Роггенхаузен: Książki/Groß Ksionsken (1425), Trzciano/Trzianno (1419), Wielkie Zajączkowo/Groß Sanskau (1447)

– капитул Замланда: Приморск/Fischhausen (1337)

– комтурство Альтхауз: Chełmno/Culm (1443), Kiełp/Kielp (1438), Starogród/Althaus (1442)

– фогтство Диршау: Miłobądz/Mühlbanz (1402–1409), Nowe nad Wisłą/Neuenburg (1437), Różyny/Rosenberg (1404), Subkowy/Subkau (1402–1409)

– комтурство Торн: Kowróz/Kowros (1453), Mlewo (1407), Świętosław (1418), Unisław/Wenzlau (1384)

– комтурство Тухель: первая мельница в Lichnowy/Lichnau (1405), вторая или та же самая мельница в Lichnowy/Lichnau (1420)

– епископство Эрмланд: Wilczkowo/Wolfsdorf (1379), Wozławki/Wuslack (1380).

 

Источники и литература:

GStA PK, XX. HA, OBA

GStA PK, XX. HA, OF

Codex diplomaticus Warmiensis oder Regesten und Urkunden zur Geschichte Ermlands, ed. C. P. Woelky. Braunsberg – Leipzig, 1874.

Urkundenbuch des Bisthums Culm, ed. C.P. Woelky, vol. 1–2. Danzig, 1885–1887.

Urkundenbuch des Bisthums Samland, ed. C.P. Woelky, H. Mendthal. Leipzig, 1891–1905.

Bertram H., Kloeppel O., LaBaume W. Das Weichsel-Nogat-Delta: Beiträge zur Geschichte seiner landschaftlichen Entwickelung, vorgeschichtlichen Besiedelung und bäuerlichen Haus- und Hofanlage. Danzig, 1924. — http://prussia.online/books/das-weichsel-nogat-delta

Das Pfennigsschuldbuch der Komturei Christburg, hg. u. bearb. v. H. Wunder, Köln–Berlin, 1969.

Handfesten der Komturei Schlochau (Quel- len und Darstellungen zur Geschichte Westpreussens, vol. X), ed. P. Panske. Danzig, 1921.

Kubicki R. Młynarstwo w państwie zakonu krzyżackiego w Prusach w XIII-XV w. (do 1454 r.). Gdańsk, 2012.

Schmid B. Die Bau- und Kunstdenkmäler der Provinz Westpreußen, vol. 4: Marienburg (Die Städte Neuteich und Tiegenhof und die ländlichen Ortschaften). Danzig, 1919.

 

 

 

Оригинал статьи

 

Неожиданная книга

Неожиданная книга

В этом году в польском Эльблонге в издательстве Uran вышла, прямо скажем, неожиданная книга. Называется коротко и ёмко: Żydzi (Евреи). И во второй строке уточнение: на старых открытках и литографиях. Её придумала и выпустила пани Маженна Брацка-Кондрацка (Marzenna Bracka-Kondracka): собрала под одной обложкой 370 почтовых карточек, рисунков, гравюр и фотографий, причём не только из Польши, но и из других стран, нашла интересный иллюстративный материал — изображения предметов культа и быта, плакаты, документы.

Книга трёхъязычная, помимо польского тексты переведены на иврит и английский. В команде помощников — только польские имена и фамилии: в нынешней Польше, оказывается, есть люди, свободно владеющие ивритом… 3,5 миллиона евреев жили в довоенной Польше, а ныне, дай бог, полторы тысячи, по недавней статистике.

Впервые держу в руках книгу, где страницы не белого, а тёмного цвета. Траурного. Тонкий ход автора, намекнувшего на тяжесть и трудности еврейской жизни. Среди материалов упоминаются украинские, русские, белорусские названия, видел тексты на карточках по-русски. Большой формат, 176 страниц, отличная полиграфия: старые открытки, даже позапрошлого века, которые не были в обращении, выглядят в издании XXI-го века свежо и современно.

Проект пани Маженны изначально провальный в коммерческом плане — кому в католической Польше нужны евреи? Книгу купят лишь краеведы, коллекционеры, возможно, библиотеки-музеи. Но — она сделала это. Значит, посчитала своим человеческим, христианским долгом.

Можно поблагодарить. На любом языке.

 

 

 

 

 

Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно. ч. 4.

Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно. ч. 4.

 

 

Герда Янихен, урождённая Гесснер

Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно. Часть 4.

 

Очень скоро в квартиру фрау Даслер въехала русская семья. Это была пожилая пара с двумя детьми и коровой. Поскольку хлева при доме не было, то на ночь корову размещали на лестничной клетке. Если мы хотели утром выйти из дома, то вынуждены были перепрыгивать через коровьи лепёшки и лужи мочи. Наша квартира на втором этаже и вообще весь дом вскоре благоухали подобно настоящему коровнику. Ночью животное чесалось о лестничные перила. Должно быть оно страдало чесоткой, так как местами у него на шкуре шерсть попросту отсутствовала.

Русские дети одевались беднее наших. Они непрестанно чесались, а их запястья были перевязаны. Ежедневно русская женщина сидела перед домом на каменных ступенях и укачивала своих детей. Не прошло много времени и мы тоже начали постоянно чесаться. Наши запястья покраснели и растрескались. Они непрерывно чесались, а ещё сильнее зуд был на лопатках. Русский врач выписал мне рецепт и отправил за мазью в лазарет. Там мне сказали, что для того, чтобы сделать такую мазь, мне нужно принести топлёное масло. Вот где мне было взять его, когда даже для еды у нас почти не было и обычного жира?

Последующие дни превратились для нас в сущий ад. Я с ужасом обнаружила, что у моих детей завелись вши. Хотя мы и старались держать их подальше от русских детей, должно быть они вместе играли, когда мы этого не видели. Мы проверили свои волосы и обнаружили, что также заражены паразитами. Пришлось натирать головы бензином и обвязывать их платками, хотя уснуть при столь резком запахе было почти невозможно. Но благодаря этому мы, по крайней мере, избавились от вшей. Однако у меня всё ещё не было топлёного масла для мази. На базаре его не продавали. В конце концов, за бешеные деньги я приобрела кусок масла и протопила его. После этого я отправилась в лазарет и мне там сделали мазь, которой, как я обнаружила, на всех не хватило. Пришлось ещё дважды покупать масло и делать из него мазь, пока мы все, наконец, не излечились от этой неприятной болезни.

Однажды к нам пришли трое русских, претендовавших на нашу квартиру, и нам пришлось в течение двух часов освободить её. Для нас нигде не было прибежища. Все дома уже были заняты, а дом Тура был разрушен бомбами. Наконец мы нашли себе две большие комнаты в подвале почты, которые нам показались подходящими для временного жилья. Всё что мы смогли унести, мы перенесли туда. Русские настояли на том, что мебель должна остаться на месте. Что нам было теперь делать? В отчаянии было выплакано много слёз. После долгих просьб и уговоров нам всё же разрешили взять с собой кровати для детей.

Подвал, наш новый дом, был завален фекалиями, выгребать которые было преотвратительным занятием. Там обитали лягушки и множество других мелких животных. Мы с сестрой трудились как каторжные, но к вечеру у нас хотя бы была крыша над головой. Расчищенный пол мы усыпали песком и кирпичной крошкой. Позднее днём пришёл наш русский друг и забрал мебель, которую мы оставили в квартире. Между ним и его соотечественниками разгорелся ожесточённый спор, и дело почти дошло до драки. Когда же у нас стало довольно чисто, мы были рады, что покинули прежний «коровник». На новом месте у нас были две большие и теперь уже относительно уютные комнаты.

Но через несколько дней хлынул дождь. Над потолком нашего подвала лежала куча руин, а выше них лишь открытое небо. Когда снаружи дождь прекратился и наконец засияло солнце, у нас в подвале всё ещё продолжала литься вода. Мы были в растерянности. Однако затем мы нашли кусок гофрированного железа. Мы закрепили его на четырёх перекладинах над кроватями, а в центре комнаты натянули брезент от найденной палатки. Время от времени приходилось использовать метлу, чтобы приподнимать брезент и накопившаяся в нём вода стекала в ванну. Позднее мы попытались покрыть подвальный потолок гофрированным железом и кусками рубероида. Тем не менее, когда шёл сильный дождь, всё это оказывалось бесполезным. Если дождь был продолжительный, то мы не могли ни стирать, ни гладить, ни готовить. В своей домашней матерчатой обуви мы едва ли могли выйти на улицу. Всё тут же намокало, а мебель покрылась плесенью.

В нашем подвале не было ни плиты, ни печки. Поначалу мы готовили еду и стирали бельё для заказчиков на улице. Посреди руин почты стоял чудом уцелевший камин, чьё основание находилось в нашем подвале. Из кирпичей и глины я соорудила примитивную печь. Плиты и решётки для неё можно было отыскать в любом разрушенном строении. Учитывая тот факт, что я не имела и понятия о конструкции печи и строила её по своему усмотрению, я сильно удивилась, когда она заработала. Благодаря ей мы прогрели наш подвал, и вскоре он стал сухим. Более того, моя печка даже прославилась, и поскольку в большинстве домов печи и плиты были разрушены, я занялась их восстановлением для многих русских семей. Впрочем, вскоре мои руки настолько ослабли, что я даже не могла ухватить ими кирпич.

В один прекрасный день танковая часть покинула Турнирное поле Инстербурга. Там стояло шесть огромных палаток. Поле, с некогда замечательными спортивными сооружениями, было полностью опустошено. На протяжении нескольких недель русские ездили там на своих танках по препятствиям для всадников, вдоль и поперёк изрезав его метровыми траншеями. Место, хранившее столько воспоминаний, стало просто неузнаваемо. Теперь оно превратилось в одно сплошное вспаханное поле.

 

инстербург
Инстербург. Турнирное поле. 1930-е г.г.

 

Трибуны ипподрома были превращены в пекарню, на которой трудились немецкие военнопленные. Благодаря своей работе в качестве портной для служащих танкового подразделения, я познакомилась и с некоторыми тамошними немецкими пленными. Они знали о нашем бедственном положении и пытались чем-нибудь нас поддержать. С этой целью они составили план, чтобы вынести за пределы своей, окружённой колючей проволокой и заборами, рабочей зоны хлеб и муку. Каждый четверг двое немцев под охраной вывозили с территории пекарни мусор и отходы. В результате за забором скопилась большая мусорная куча. Там, у железнодорожной насыпи, с 9 до 10 часов утра я должна была прятаться в кустах и ждать их. Чтобы мы не разминулись, я расстилала перед своим укрытием белую тряпку. В отходах, которые они вываливали из повозки также находились и помеченные для нас коробки с хлебом и мукой. Как-то в одной из таких коробок я обнаружила записку, в которой было написано, что в следующий раз я должна была захватить с собой мешок. Хотя я и не знала, каким образом мне его передать, я прихватила его с собой. Когда подъехала телега, один из заключённых спрыгнул с неё и сделал вид, что отошёл в кусты по своим интимным делам. Он торопливо попросил дать ему мешок, снял обувь, встал в мешок, развязал две верёвки вокруг своих лодыжек, и позволил муке, спрятанной между двумя его кальсонами, высыпаться в него. Образовалось удивительно большое количество. После этого немец поспешил вслед за удаляющейся телегой.

В другой раз я нашла записку, где содержалось описание остова старого автомобиля, из которого я с наступлением темноты должна была забрать спрятанный там хлеб.

Вскоре у наших заключённых появился русский союзник в пекарне, для которого мы должны были продавать хлеб. Контрабанда теперь уже не казалась чем-то страшным. Несмотря на то, что у нас всегда при этом начинало учащённо биться сердце, и мы чувствовали себя виноватыми, но как иначе прокормить шесть голодных ртов мы не знали. Таким образом, мы с сестрой как-то вечером отправились к трибунам и засели в кустах у железнодорожной насыпи, пока русский не подал нам знак кашлем. Мы тоже откашлялись в ответ, после чего через забор из колючей проволоки к нам перелетел мешок с восемью-десятью буханками. Отдельные ломти были для нас, а целые буханки мы продавали русским. Вырученные от продажи деньги мы отдавали нашему подельнику, как и опустевший мешок.

Часто хлеб был ещё тёплым и соблазнительно благоухал. Мы тащили этот мешок вверх по длинной лестнице загородного ресторана Люксенберг, а затем, чуть перекусив, отдыхали в его развалинах. В эти минуты мы размышляли над тем, доживём ли мы до того времени, когда сможем вдоволь насытиться обычным хлебом? Мы бы легко могли при этом отказаться от всяких там тортов и пирожных. Некоторое время нас, таким образом, снабжали хлебом, но затем русские сменили посты, а наших пленных отправили в Россию. Этот источник пропитания иссяк, но наш друг позаботился о том, чтобы у нас была работа. Он постоянно присылал ко мне своих товарищей, которым нужно было перешить форму. В свою очередь я продолжала ходить в Ангерлинде, чтобы воспользоваться швейной машинкой моих тётушек. Там тоже всех военнопленных свезли в общий лагерь в Георгенбурге, для дальнейшей отправки в Россию. На рабочих местах их сменили русские переселенцы.

Кирха Шприндта была превращена в лесопилку. На ней работали шесть пленных немцев, которых охраняли четыре вооружённых русских охранника. По окончании рабочей смены немцев отпускали. Каждому разрешалось идти куда ему вздумается и они использовали это время для дополнительного заработка. Мы познакомились, и вскоре объединили наши усилия. Мы обстирывали своих соотечественников и их надзирателей. Нам было удобнее делать это прямо в котельной кирхи, так как там было много горячей воды, да и бельё в котельной высыхало в кратчайшие сроки. В качестве награды за свою работу мы получали дрова и уголь. Горючее для нас было столь же необходимой вещью, как еда и питьё. В округе все деревья были уже срублены, за исключением нескольких фруктовых деревьев, чьи плоды собирали прямо вместе с ветвями на которых они росли. Все сады заросли бурьяном и представляли собой унылое зрелище. Из зарослей сорняков, словно указующие в небо костлявые персты, торчали деревья с поломанными кронами и редкими ветвями.

 

Кирха Шприндта до войны.

 

Деревянные заборы и изгороди русские поломали и сожгли. Вы едва ли узнали бы наш прекрасный Шприндт, где каждый меленький домик являлся настоящим украшением, в окружении красивых и ухоженных садов.

Вокруг кирхи возвышались высокие горы брёвен, которые в нефе превращались в доски.

С одним из работавших там военнопленных я после работы ходила белить квартиры. Время от времени у нас было много заказов. По желанию заказчика мы даже рисовали на стенах вишни и тюльпаны. Получаемые за эту работу продукты мой напарник обычно оставлял мне. Как-то в день стирки в кирхе наши пленные попросили меня испечь пирог. Они собрали для этого всё масло и сахар, что сумели скопить, а также и всё остальное, что требовалось для выпечки. Пирог я запекала в печи кирхи. Я немного волновалась, поскольку не была уверенна в результате. Примерно через час всё было готово. Пирог был прекрасен и пах так, что все остались довольны. На следующий вечер Ганс В., один из заключённых, пришёл к нам домой с этим пирогом, букетом полевых цветов и искусно оформленной самодельной открыткой, чтобы поздравить меня от имени всех наших товарищей с моим днём рождения. В обстановке нашей полной нищеты такой сюрприз был для меня дороже всего на свете. Я была растрогана до слёз. Я и не знала, что испечённый мной пирог для меня же и предназначался. Должна заметить, что мы до сих пор общаемся с этим уже бывшим военнопленным Гансом Велингом.

Внезапно почти всю нашу семью сразила малярия. Бабушка, мама, сестра с ребёнком и моя младшая дочь страдали от озноба и приступов лихорадки. У меня наступил тяжелейший период, состоявший из сплошных бессонных ночей. Я не только вела ежедневную борьбу за насущный хлеб, но и нашла русского врача, на которого стала работать, чтобы получать лекарства для своих больных.

Бабушка так и не пережила этой болезни. С разрешения четырёх русских охранников, которые, как я уже писала, присматривали за лесопилкой в кирхе, наши военнопленные сколотили для неё гроб. Из еловых веток и полевых цветов я связала венок, а дядя Отто сделал деревянный крест. Шесть наших соотечественников с лесопилки перенесли тело моей бабушки на кладбище. У каждого в нашем маленьком траурном шествии нашлась книга церковных гимнов, из которых мы исполнили несколько песен. Так мы попрощались с нашей бабушкой.

На первом этаже школы Герберта Норкуса в Шприндте открыли продуктовый магазин, но его ассортимент оставлял желать лучшего. С 5 утра перед ним выстаивалась длиннющая очередь из желающих хоть что-нибудь купить. Перечень продуктов менялся практически ежедневно. В один день было пшено, на следующий мука, затем сахар, крупа и так далее. В руки отпускали только по полкилограмма. Половина ждущих в очереди уходила ни с чем, потому как в течение буквально пары часов магазин распродавал свой скудный запас. Что-то купить получалось только у тех, кто приходил сильно загодя. Данная торговая точка работала нерегулярно и столь же нерегулярной были и поставки в неё.

В городе также появлялись различные продуктовые магазины, чьи витрины — как ещё старые, так уже и новые — украшались макетами колбас и ветчины. И повсюду стояли страшно длинные очереди.

Гражданским русским было ещё хуже чем нам. Их отправили в Восточную Пруссию, дали пустующие квартиры, несколько мешков овса и немецкую корову. И практически у всех было по несколько детей. То тут, то там бегали куры, с которыми они делили своё жильё. Они не могли оставить скотину без наблюдения, потому что среди них процветало воровство. К этому их подталкивала невообразимая нищета. Их дети бегали полуголыми. Ночью их укрывали грязной родительской одеждой, когда те вечером снимали её.

Они вполне довольствовались хлебом, молоком, да чаем. Им не приходило в голову или они были не в состоянии зарабатывать так, как это делали мы. Они были счастливы, когда мы покупали у них молоко. Однако делали мы это только когда находились на лугу во время доения. Впрочем, со временем мы нашли опрятную русскую женщину, которая ежедневно по утрам приносила нам молоко прямо домой.

Нашу работу теперь оплачивали деньгами, и мы сами могли назначать за неё цену. Не всегда нам платили озвученную стоимость, но, тем не менее, мы в сложившихся обстоятельствах жили вполне себе хорошо.

Однажды вечером я решила отправиться с нашим другом в Тильзит, чтобы утром подешевле отовариться на тамошнем литовском базаре. На железнодорожном вокзале Инстербурга мы прождали почти три часа, прежде чем прибыл поезд в Тильзит. Никакого зала ожидания там уже не было. Все люди сидели либо прямо на полу, либо на своём багаже. В таком скоплении нужно было смотреть в оба, чтобы ничего не украли. Повсюду сновали подростки-воришки. Наш друг для этой поездки надел гражданский костюм, так ему нельзя было ходить вместе с немцами по форме.

В Тильзите мы оказались незадолго до полуночи. Около моста королевы Луизы мы нашли кофейню, где и остановились до трёх часов утра. Живую музыку там обеспечивал русский дуэт, и мы даже немного потанцевали. Когда же музыканты заметили, что мы разговариваем по-немецки, то заиграли немецкие хиты. Лучше всего у них вышла «Rosamunde». Скоро к нашему столику подсело ещё несколько человек. Наш друг также притворился немцем, и некоторые удивлялись, откуда он столько знает о России и так хорошо говорит по-русски. Он сказал им, что некоторое время учился в Москве. Они охотно в это поверили, и все вокруг были добры к нам. В три часа утра заведение закрыли. Нам пришлось прождать ещё два часа, прежде чем заработал рынок. Там мы купили сыр, творог, мёд, масло, муку, свежую рыбу и картофель. Немецкие ребятишки зарабатывали себе мелочь, помогая покупателям доставлять их покупки на ручных тележках прямо на вокзал.

Мы бы рады были почаще ездить в Тильзит, так как литовцы продавали свои товары дешевле, да и выбор там был посолиднее. Однако путешествие туда было весьма проблематичным. Поезда ходили без расписания, да и бессонная ночь не прибавляла оптимизма. Ждать в кафе было слишком долго, а ночевать в палатке опасно. Как я уже говорила, там водилось слишком много всяких негодяев. Они ловко прорезали ножами и бритвами карманы пальто или сумок, вытаскивая из них содержимое. Они хорошо знали своё дело. Как правило, участвовало в этом два подростка. Один из них отвлекал жертву разговором, а другой воровал. Лучше всего деньги и документы было хранить в нагрудном кармане. Но ночью и это было бесполезно, и людей часто обирали просто до нитки.

В октябре 1948 года был составлен эшелон, вместе с которым около 3000 немцев из Инстербурга и его окрестностей должны были покинуть свою родину. Мы были рады, что наконец все наши страдания оставались позади, но в то же самое время нам было невыразимо грустно от того, что мы покидаем наш родной и любимый дом. Со смешанными чувствами мы стали готовиться к путешествию. Свои пожитки мы упаковали в деревянный чемодан, на который обменяли всю свою домашнюю обстановку.

Наш друг порекомендовал хранить некоторые из наших вещей в маленьком тазике, в котором мы также могли купать и мыть наших детей в дороге. Также он посоветовал взять с собой кастрюлю, в которую мы должны были положить масло для готовки в пути. Вначале я удивилась, а затем рассмеялась, сказав, что у него, должно быть, мало опыта поездки в поездах. «Как можно готовить в поезде?», спросила я. Но его объяснения показались мне разумными. Поездки на русских поездах, вероятно, были чем-то совершенно иным, нежели у нас. Если поезд останавливался на маршруте дольше положенного, что по его опыту происходило довольно часто, то из локомотива можно было взять горячей воды, соорудить небольшое и обложенное камнями кострище, и на скорую руку приготовить горячий обед. Мы с благодарностью приняли его рекомендации и позднее не раз их вспоминали.

И вот наступил день прощания. Утро выдалось пасмурным и туманным. Наш путь из Шприндта до железнодорожного вокзала был долгим и трудным. Мы усердно тащили свой багаж, который сам по себе абсолютно ничего не стоил, и старались ничего не растерять. Слишком часто оглядывались по сторонам. В голову непрестанно лезли мысли о том, что вот этот дом или улицу ты видишь в последний раз. На сердце стало невыносимо тяжело. Даже надежда на лучшее будущее не облегчила нам уход.

Рядом с железнодорожным вокзалом была расчищена обнесённая дощатым забором площадка, на которой собрали всех предназначенных для депортации немцев. Большинство составляли женщины и дети, среди которых было только несколько пожилых мужчин. То была печальная картина. Бедные и плохо одетые люди, полуголодные дети с осунувшимися лицами, на которых лежала печать страдания. Повсюду можно было видеть сидящие на корточках или на собственных немногочисленных вещах, упакованных в мешки, призрачные фигуры. Нам пришлось прождать полдня, прежде чем нас подвели к товарному составу.

В тесных переполненных вагонах все пытались найти себе свободное место. Из-за этого возникали споры. Так или иначе, но всё равно сидеть приходилось прямо на полу. Прошло несколько часов, прежде чем двери вагонов были закрыты. В образовавшемся полумраке можно было различить только отдельные лица. Для исправления естественных нужд было предусмотрено только старое металлическое ведро. Такое положение было крайне неловким для всех, но приходилось мириться.

Наконец поезд тронулся. В этот момент пришло осознание всеобщего горя. Послышались плач и рыдания. Мне никогда не забыть эту боль расставания с домом. Через щёлочку в двери я наблюдала как наш любимый Инстербург постепенно уплывал за горизонт. Мне кажется, что среди всех наших злоключений, это был самый грустный момент. Лишь теперь мы поняли, что вместе с родным городом потеряли последнее, что у нас было.

Наш поезд остановился в Кёнигсберге. Всех обязали выйти и перенести свой багаж в большой зал вокзала, где проводился осмотр вещей. Было сказано, что ни у кого не должно быть рублей, драгоценностей, газет, табака и сигарет. Всякий, кто владел ими, должен был их сдать, или они будут отобраны у них силой.

Ещё в Шприндте русский офицер передал мне пакет, который я должна была отправить из Германии немецкой семье, вместе с которой он жил в городе Бург, около Магдебурга, два года тому назад. В этом пакете помимо всего находились вещи, которые были запрещены к вывозу. На пункте контроля, когда проверяли мой багаж, я боялась худшего. Пока один офицер проверял мои документы, другой положил на длинный стол мой чемодан и рядом посадил детей. Он внимательно осмотрел их одежду. Они были одеты в пальто, которое я сшила из старого шерстяного одеяла, с самодельными картонными и обшитыми тканью пуговицами. Именно эти пуговицы и вызвали у него наибольшее подозрение. Вероятно, он полагал, что в них было зашито что-то запрещённое. Он спросил мою дочь, показывая при этом на одну из пуговиц: «Что это?» Она быстро ответила: «Пуговица, ты разве не знаешь?» Офицер лишь усмехнулся столь дерзкому ответу. Затем он полез в карман её пальто, в которое я положила пачку сигарет. Русский спросил мою дочь: «Ты куришь?». А она и говорит: «Я нет. Только моя мама!» Видимо ему понравилось, что дети отвечали по-русски без заминки, и он ещё некоторое время с ними поболтал. Когда же он вынул из таза кастрюлю и захотел проколоть содержимое тонкой длинной иглой, то моя дочь положила на неё руки и заявила: «Не делайте этого, иначе мы не сможем есть это масло». Он спросил, что может мама спрятала под маслом драгоценности? «Нет», ответила дочь, «у нас ничего подобного больше нет. Плохие русские отняли их у нас!» Этот откровенный ответ его явно смутил. Он чуть приоткрыл наш деревянный чемодан, после чего тут же закрыл, особо не всматриваясь. Доброжелательно, почти сердечно, он попрощался с детьми и отпустил нас. Таким образом, мне удалось почти всё сохранить, включая посылку для немецкой семьи в Бурге, которую я позднее ей переслала. Отобрали только сигарную коробку с солдатскими жетонами, которые мы собрал в лесах вокруг Каралене. Я очень опечалилась этим фактом. Надо было упаковать её в деревянный чемодан. Возможно, что эти жетоны прояснили бы судьбы некоторых из наших солдат, которые до сих пор числятся пропавшими без вести.

На другой платформе нас уже ждал пассажирский поезд, в который могли сесть все, кто прошёл досмотр. Ещё до наступления темноты он отправился в путь. Из Кёнигсберга мы поехали в сторону Мазурского края, находившегося уже под польским контролем. На границе все сошли с поезда и выстроились перед вагонами, после чего польские офицеры проверили наши документы. Затем польские солдаты обыскали поезд. Весь багаж был перевёрнут и разбросан. Мы так и не узнали, что они искали. Грубо и с криками нас загнали обратно в вагоны. Двери снаружи опломбировали. Поезд шёл два дня, но уехали мы недалеко, вернувшись на ту же самую станцию. Припасённая вода подходила к концу. В запертых вагонах стояла такая невыносимая жара, что всех мучила страшная жажда. Несмотря на то, что стоял октябрь месяц, погода стояла по-настоящему летняя. Окна были заклеены снаружи и их невозможно было открыть.
Однако на вокзале в Алленштайне нам всё же принесли воды. Мы стали кричать и стучать в окна и отчаянно просили пить. Работавшие там поляки лишь злорадно ухмылялись. Мы не понимали того, что они нам говорили. Они стали окатывать вагоны из брандспойтов, ругаться и угрожать нам кулаками. Нам стало понятно, что наша жажда вызывала у них садистское удовольствие. Поэтому дальше мы поехали без капли воды. Нас поразило, что поля в Мазурском крае обрабатывались, чего не наблюдалось в оккупированной русскими части Восточной Пруссии. Мы провели ещё один день в пути. Кто-то заболел, у кого-то прямо в поезде рождались дети, а кто-то и вовсе умирал.

И вот мы пересекли польскую границу. Были распечатаны и открыты двери. Мы снова очутились на немецкой земле! Больным тут же был оказан необходимый уход, а некоторых сразу отправляли по больницам. Вместе с остальными пассажирами мы ринулись наружу, чтобы набрать воды из локомотива.
Поблизости располагалось несколько усадеб. Наши попутчики побежали туда с кувшинами и вёдрами. Возле водяной колонки образовалась настоящая давка. Люди вырывали друг у друга из рук сосуды с драгоценной водой. Из дома вышел хозяин усадьбы и стал громко ругаться, поскольку в своём стремлении утолить жажду несчастные сметали всё на своём пути.

Локомотив подал сигнал, и все бросились обратно. С открытыми дверьми и окнами ехать стало легче. Как известно, нужда и нищета создают специфический аромат, сопровождавший нас на всём пути следования. На одной из станций нас всех обсыпали белым порошком от вшей. Пахло от него дурно, но всё же это было лучше, чем страдать от паразитов. Затем мы вспомнили о нашем русском друге, так как нам сильно пригодился его совет относительно пользы кастрюли. Взяв из локомотива горячей воды, мы смогли приготовить себе суп. Такая процедура повторялась раз за разом.

Из-за долгого сидения в вагонах почти у всех распухли ноги, и мы просто мечтали как следует их вытянуть. Ночью мы освобождали скамьи, чтобы соорудить на них спальное место для детей, а сами садились рядом с багажом на пол и следили, чтобы они не свалились оттуда.

Чем дольше длилась наша поездка, тем больше мы испытывали страданий. Больных уносили, и случалось так, что матерям приходилось оставлять своих детей.

Каждый из нас жил чем мог. Во время остановок мы старались что-нибудь поесть, но уже на следующий день запас иссяк. Однажды во время одной из таких остановок, те кто был помоложе забрались в сады, росшие возле железнодорожной станции и украли всё, что там росло — капусту, свеклу, фрукты и прочее.

Спустя десять дней мы прибыли в Берлин. На платформе берлинцы интересовались у нас, откуда мы прибыли. Некоторые были особенно недружелюбны и спрашивали, чего нам тут надо и не хотим ли мы съесть их последний хлеб. Наша радость от того, что мы, наконец, добрались до нашей цели, захлебнулась в зародыше. Они видели в нас захватчиков и их слова очень больно нас ранили.

Сотрудники Красного Креста напоили нас горячим солодовым кофе. Всякий, кто надеялся, что нам дадут ещё и кусок хлеба, ошибался. Нас отвезли в карантинный лагерь возле Кюхензее, где мы пробыли 14 дней.

С нами всё ещё была старая матушка (Бёкель) из Каралене. Её сын жил в советской зоне оккупации и получив известие, приехал за ней. Это было весьма трогательное воссоединение.

Нас же приютила невестка, поскольку мой брат всё ещё находился в русском плену. Одна из моих сестёр жила со своей свекровью в Брюке, о чём мы узнали ещё в Восточной Пруссии, и нас тоже ждало счастливое воссоединение. Нашему русскому другу мы перед отъездом оставили её адрес и он написал в Брюке, интересуясь нашим местонахождением.

Лишь в 1971 году, то есть спустя 23 года, я неожиданно получила от него письмо. Он писал из Инстербурга и сообщал о том, что продолжает там жить и работать. Он также написал, что построил себе дом на месте разрушенного, рядом с нашим прежним жилищем на Пульверштрассе, и регулярно наведывается в мой бывший сад за яблоками. В письме он прислал мне несколько цветов из этого сада. И теперь я смотрю на них как на самое настоящее чудо.

 

Автор этих воспоминаний Герда Янихен, урождённая Гасснер (в центре) и её дочери, Либгунде (слева) и Росвита (справа)

 

Эта часть завершает рассказ фрау Янихен о времени скитаний и жизни при советской власти в нашем родном доме, а также о печальной депортации на Запад.

 

 

Перевод:  Евгений Стюарт

 

* Квадратными скобками [***] помечены примечания переводчика

 

Источник: Insterburger brief № 9/10, 11/12  1974; 1/2, 3/4, 5/6, 7/8, 9/10, 11/12  1975; 1/2, 3/4  1976.

 

Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно. ч. 1.

Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно. ч. 2.

Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно. ч. 3

 

 

 

Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно. ч. 3.

Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно. ч. 3.

 

 

Герда Янихен, урождённая Гесснер

Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно. Часть 3.

Однажды пришёл некий майор с какими-то солдатами. Они хотели, чтобы мы приготовили для них горячий обед. Майор говорил по-немецки и спросил нас, хотим ли мы работать в его подразделении, так как они будут возрождать сельское хозяйство в Повелишкене <этот населённый пункт сейчас не существует. — admin>. Он пообещал нам ежедневное питание и жильё. От него мы также узнали, что большинство его солдат находились в немецком плену, а потому знали немецкий язык. Из-за этого плена советское правительство приговорило их отбывать трудовую повинность в так называемой штрафной роте.

Мы подумали несколько часов, обсуждая своё прошлое и будущее, и наконец согласились поработать для этих обделённых солдат.

Переезд был осуществлён на подводе, и ехать оказалось совсем недалеко. По сути, мы всё ещё оставались в Каралене, просто переехали на другую сторону реки. Наш новый дом находился в бывшем парке для загородных прогулок «Маленькая Бразилия». По склону к реке спускалась терраса с небольшими нишами, в которых раньше стояли столы и скамейки для гостей. Некоторые скамейки всё ещё были на месте. Там также находился родник с чистейшей водой. Ни один чужак не мог попасть сюда незамеченным.

Дом стоял на полуострове, образованном изгибом реки, а перед ним находились хозяйственные постройки и жилые дома для солдат. Близлежащие поля охранялись днём и ночью. Мы работали попеременно то в поле, то в прачечной, которая была организована в одном из жилых домов. Кормили отменно. В общем, учитывая обстоятельства, это была вполне «прекрасная жизнь». Нам не нужно было беспокоиться о следующем дне, и мы ложились вечером спать с уверенностью, что ночь пройдёт спокойно. Несмотря на тяжкий труд, нас всегда ждал добрый отдых. К сожалению, осенью это замечательное время подошло к концу. Майора вместе с его солдатами перевели в другое место. Ему на смену пришёл офицер-еврей с другим контингентом. Он тут же уволил нас, напоследок оскорбив: «Вы немецкие шлю… Пошли вон! Чтоб я вас здесь больше не видел!» Целый мир рухнул для нас. Внезапно мы остались ни с чем. Офицер запер нас на ночь в пустой комнате, а утром прогнал. Остаться вместе с детьми разрешили только моей матери и бабушке. Когда мы отказались уходить, солдаты выстрелили в потолок. Это был страшный момент.

Тайком мы выбрались с территории, чтобы найти какую-нибудь работу и что-нибудь съестное в Дваришкене <сейчас пос. Лесное Черняховского р-на. — admin>, где стояла знакомая нам воинская часть. В ней служили русские, охранявшие наших немецких военнопленных, работавших на лесоповале. Мы убирали комнаты и стирали бельё, которое кипятили в установленном на кирпичах котле прямо перед их домом. Затем котёл и бак переносились к следующему дому, где требовались наши услуги, и так далее. В качестве награды за работу мы получали продовольствие, просо, муку, рыбу, хлеб и всё то, без чего они могли обойтись. Хотя, учитывая объём работы, этого было очень мало, но всё же помогало поддерживать нас на плаву.

Осенью в садах вокруг Каралене, о которых уже никто не заботился, росло много диких овощей и фруктов. Там мы собирали обильный урожай. Помимо этого в лесу было множество грибов. Когда мы впервые осмелились пойти в лес, то были сильно напуганы. Перед нами предстала мрачная картина: повсюду лежали погибшие немецкие солдаты — в бесчисленных окопах, блиндажах и укрытиях, друг на друге, прислонившиеся к брустверам, а один даже каким-то чудом стоял. Оправившись от первого шока, мы стали размышлять, что нам предпринять. У нас буквально не было сил похоронить их или даже присыпать землёй. Их было слишком много. В конце концов мы решили хотя бы собрать их личные жетоны, чтобы потом передать их кому следует. Но даже это стоило нам больших усилий, так как их тела сильно разложились. В результате у нас накопилась целая сигарная коробка этих жетонов. Если бы потом рабочие команды русских приступили к очистке лесов, то не стали бы заниматься сбором жетонов. В этом мы были уверены. Но и наши усилия оказались напрасны, потому как во время нашей депортации из Восточной Пруссии у нас эту коробку изъяли.

Поздней осенью, когда был собран урожай, наши мучители покинули нас. Повелишкен опустел. Дома были в той или иной степени разрушены, как и вся мебель. После ухода военных посёлок был заброшен. Но как бы прекрасна ни была наша «Маленькая Бразилия» летом, зимой мы боялись, что нас поглотят сугробы. Чтобы этого не случилось, мы по частям перенесли наш «инвентарь» в покинутый русскими посёлок и поселились в бывшей усадьбе, которая сохранилась наилучшим образом. Хотя нам пришлось убрать неимоверное количество грязи, тут было достаточное количество комнат, чтобы наш дядя Отто мог перебраться к нам.

Несколько дней мы наблюдали за новоприбывшими солдатами. На них была ухоженная зелёная униформа, какой мы никогда раньше не видели. Вскоре первые из них принесли нам своё бельё для стирки. Но мы никак не могли прийти к взаимопониманию, так как наши познания русского языка оставляли желать лучшего.

Внезапно с высокой температурой слегла моя сестра. По нашей просьбе к нам пришёл врач из этого загадочного нового подразделения и стал её лечить. Спустя несколько дней он привёл с собой двух коллег офицеров. Один из них говорил по-немецки и представился «Батбалковником» [т.е. подполковником]. Это оказался командир пограничного батальона, что расквартировался в Каралене. Он разговаривал на столь прекрасном немецком, что мы даже предположили, что у него немецкие корни. В ходе беседы он рассказал нам, что он еврей, и что все евреи говорят по-немецки. Принимая во внимание наш горький опыт, мы забеспокоились, что он тоже нас возненавидит. Но теперь мы имели дело с культурными и порядочными русскими. Они поинтересовались, как мы жили и хотим ли мы работать. Мы, конечно же, с благодарностью ответили, что готовы к труду. Мои тёти, а также моя оправившаяся от болезни сестра, стали работать в прачечной, а я занялась пошивом одежды в ателье, разместившемся в доме Шиннхубера в Каралене. Чтобы нам не пришлось ежедневно ездить на рабочие места, нам выделили квартиру над столярной мастерской Холльштейна, а солдаты помогли с переездом.

Страшная нужда закончилась. Я шила и чинила форму. В качестве оплаты нам выделяли продукты для наших родственников, что остались дома, а нас самих кормили в столовой.

 

Каралене. Гостиница Эдуарда Дюшелейта. 1920-1930 г.г.

 

Посёлок Зелёный бор, бывший Каралене.

 

Вскоре Каралене был весь заселён. Офицеры привезли сюда из России свои семьи. Не все женщины были добры к нам, и никто не подходил к нам слишком близко.

Как-то жена врача захотела, чтобы я сшила ей платье. Я пыталась объяснить ей, что никогда не шила платьев и не могу сделать это без рисунка. Тогда она нарисовала его на листе бумаги и сказала: «Хочу вот такое!» Я отказалась, потому как если испорчу ткань, то мне нечем будет её заменить. Однако женщина сильно рассердилась и заявила, что я будто бы не хочу шить для неё только потому, потому что она еврейка. Я растерялась и заплакала. Наконец собрав всю волю в кулак, я согласилась, напомнив себе, что многим обязана её мужу, что рисковать естественно, и, наконец, что не узнаешь, пока не попробуешь. Её муж не только вылечил мою сестру, но также и снабжал нас лекарствами, чтобы защитить от болезней, а также давал моим детям витамины и укрепляющие препараты. Кто знает, как бы мы жили без его помощи. И я с отчаянной храбростью погрузилась в работу, сумев сшить красивое платье, понравившиеся этой женщине. Тамара, как её звали, попросила меня прийти к ней домой и забрать причитавшиеся мне продукты. Там я и узнала от неё, что её постигла почти такая же судьба, что и нас. У неё был маленький ребёнок, и он умер бы от голода, если бы немецкие солдаты не поили и не кормили их. Наконец она сказала, что я должна почаще навещать её и готова отдать мне всё, без чего может обойтись сама. Она призналась мне, что не любит готовить и предпочитает ходить обедать вместе с мужем в столовую. Мы с ней были одного возраста и позднее стали добрыми подругами.

По окончании рабочей смены мне разрешали пользоваться швейной машинкой для собственных нужд. Поэтому я много шила на сторону и получала за это дополнительные продукты. Также нашлась и работа для нашего художника, дяди Отто.

Накануне Рождества я сшила своим детям праздничные игрушки. Принимая во внимание условия, выглядели они довольно мило. Все, кто их видел, приходили в восторг и хотели такие же для собственных детей, а потому шила я их до поздней ночи. В результате к русскому Рождеству, которое они отмечают 1 января <видимо, автор путает Рождество с Новым годом. — admin>, я изготовила просто бесчисленное количество таких игрушек.

Итак, Рождество приближалось. Я раздобыла ёлку, что было совсем не сложно, но теперь требовалось придумать, как и чем её украсить. Для этого я попыталась что-то смастерить из русской курительной бумаги. Я складывала листочки вместе, сшивала посередине, обрезала овалом или зубчиками, разворачивала их, и в результате получался объёмный шарик. Дополнив это великолепие соломенными звёздами и самодельными свечами из пчелиного воска, мы закончили украшение нашей ёлки. Русские по достоинству оценили результат, и мне было поручено изготовление ёлочных украшений для их семей. Они скупили всю сигаретную бумагу в магазине, что прибавило мне ещё несколько ночей работы.

Одежду я шила теперь только для русских женщин и их детей. Русские получали материю одного вида в тюках. Из-за этого платья немного напоминали униформу, но для меня это обернулось неоценимым преимуществом, так как после пошива мне оставляли неиспользованные куски ткани. Из этих остатков я вырезала мелкие детали для следующего платья, благодаря чему у меня постепенно накапливался запас. Когда я изготовила четыре-пять платьев, то у меня остался достаточно большой отрез ткани, которого оказалось достаточно, чтобы сшить одежду для своих детей, и поэтому у них к празднику тоже появились новые наряды.

За день до наступления Рождества меня вызвали к лейтенанту Кибалле, заведовавшей местным магазином, который был обустроен в бывшей продуктовой лавке Шимката. Там для праздничного стола мне дополнительно выделили муку, жир, сахар, разрыхлитель, мясо, а также немного конфет. В открытом мешке я заметила кофейные зёрна и спросила, можно ли мне взять и их. Лейтенант свернула из газеты кулёк и наполнила его вкусными зёрнами, после чего сказала мне идти домой и испечь пироги для праздника. Воодушевлённая я отнесла все эти подарки в дом, а затем отправилась на работу.

 

Каралене. Продуктовая лавка Шимката. 1920-1930 г.г.

 

Батбалковник и ещё два старших офицера хотели посмотреть, как мы празднуем немецкое Рождество и поэтому получили приглашение придти на следующий день в 17 часов. Они оказались пунктуальны, но отказались занимать предложенные им места, так как не хотели нам мешать, а только посмотреть. Все трое устроились на полу у изразцовой печки. Нас поразила такая скромность с их стороны.

Шесть зажжённых свечей придавали торжественности нашей бедной хижине. В простеньких расписных тарелках лежало столько всего, что глаза наших детей просто сверкали. Их нежные маленькие ручки робко тянулись к игрушкам, пока мы пели прекрасную старую рождественскую песню “Тихая ночь, святая ночь”. Никто из нас не смог сдержать слёз, и даже наши гости на заднем плане высморкались. Пройдя через столько испытаний и страданий, мы, наконец, праздновали скромное доброе Рождество… дома.

Пока не догорели свечи, наши русские гости играли с детьми. Мы удивлялись, насколько они непосредственно вели себя с ними и как они их хорошо понимали, развлекая малышей всевозможными играми и песнями. Они ползали на четвереньках, позволяя детям кататься на них верхом. Мало того, что эти игры были новыми для них, но также и торт, печенье и конфеты. О прежних временах они не помнили, так как были ещё очень маленькими.

Комнату наполнял аромат кофе и ели. Ради приличия русские гости попробовали наш кофе и пирожные, которыми тут же делились и с детьми. Было ясно, что они не хотели объедать нас. С чувством – и это было хорошо заметно – того, что они сделали что-то хорошее, офицеры распрощались с нами. После этого мама подала на стол нашу трапезу, и мы дружно занялись её поглощением.

С нами по соседству проживало два офицера, чьи семьи всё ещё оставались в России. Мы прибирались в их квартире и стирали их одежду. На 1 января они пригласили нас отметить их праздник. Если бы мы отказались, то обидели бы их, и трое из нас пришли. Нас ждал богато накрытый стол. Помимо всего там была солёная сельдь прямо из бочки, водка в пивных бокалах, мясные консервы и белый хлеб. Офицеры объяснили нам, что они сначала должны отправиться в “клуб” для общественного торжества, но мы должны чувствовать себя комфортно, а также есть и пить всё, что находится на столе, так как всё это приготовлено для нас. И вот мы остались одни. Мы ели от души, а также кое-что отнесли родным домой. Однако мы не знали, что делать с водкой. Алкоголь мы пить не хотели, и поэтому взяли только одну бутылку для дяди Отто. Когда наши хозяева вернулись, мы были по-настоящему сыты, и чтобы дальше там не оставаться, притворились пьяненькими, после чего нас аккуратно сопроводили до дома. Оставшуюся на столе еду нам разрешили забрать с собой.

Той ночью выпал первый снег, причём такой обильный, что мы утром едва выбрались из дома.

В ту же самую ночь у меня внезапно возникли проблемы с портным, с которым я работала уже долгое время. Он пришёл пьяным и стал жаловаться моей матери на свои страдания. Он говорил, что любит меня, но я не отвечаю ему взаимностью. Что у меня ангельские глаза, но дьявольское сердце. Что он готов позаботиться обо мне, о моих детях и старой матери. А потому мама должна убедить меня выйти за него замуж. В результате он стал настолько навязчивым, что мне пришлось силком запереть его в подвале, где он и провёл остаток ночи.

На протяжении следующих нескольких дней он поджидал меня повсюду, то прося, то угрожая. Своим товарищам он сказал, что добьётся своего силой. Снова напившись, он куда-то пропал, да так, что его никак не могли найти. Русские солдаты сообщили Батбалковнику о его высказываниях, и тот отправил людей на его поиски. Наш дом охраняли два офицера. Мне было забавно наблюдать за этим, но в реальную опасность я никак не верила. Но затем портного нашли рядом с нашим домом, в подвале разрушенного здания. При нём был пистолет, нож и вожжи. Я была потрясена, и меня затрясло от страха, хотя опасность уже миновала. Портного арестовали и депортировали в Россию. Как выяснилось, он был известен за свои любовные похождения, и врач собирался отправить его домой, поскольку у него что-то не так было с головой. После этого инцидента мне пришлось мириться с различными насмешками.

Мастерскую портного закрыли и я теперь ходила шить в русские семьи в частном порядке. В перерыве у меня оставалось время на уборку, стирку и глажку белья. С последним я еле справлялась. Гладить старыми угольными утюгами было сложно. Впрочем, хорошо, что мы по приезду подобрали хотя бы их, а то теперь невозможно было сыскать и таких.

Весной в Каралене приехало ещё больше русских. Нам, немцам, теперь пришлось освободить для них центр посёлка. Нас перевезли на телеге в дом около вокзала узкоколейной железной дороги. Этот дом принадлежал семье Мальцкейтов. Он освободился, когда глава семьи скончался и был похоронен дядей Отто рядом со своим же домом.

Для того чтобы тут жить мы вновь приступили к большой уборке. Здесь водилось множество крыс и мышей. На кухонном полу зияла здоровенная дыра, которую мы засыпали битым стеклом и кирпичами. Почти каждое утро мы обнаруживали, что осколки стекла исчезали, а куски кирпичей расшвыривались. Поэтому вечером мы упаковывали наши продукты в корзину и подвешивали их к потолку. Однажды вечером наш друг принёс нам мешок картошки. Мы переложили её в большую корзину и оставили на кухне. На следующее утро на полу снова зияла крысиная нора, а корзина опустела, за исключением нескольких разбросанных по полу клубней. Крысы утащили всю картошку. Как гласит старинная поговорка – “Как пришло, так и ушло”. В это отверстие мы сливали всю воду после стирки, но избавились от крыс только тогда, когда затравили их карбидом.

Обе мамины сестры нашли себе работу в колхозе в Ангерлинде [до 1938 года Пирагиенен, ныне Мичурино]. С собой они забрали и бабушку, так как им там выделили просторную квартиру. Также за ними последовал и дядя Отто. Бабушка Бёкель, моя мама, сестра, трое наших детей и я остались в Каралене. Наш друг дал нам новую возможность для заработка. Он дружил с поваром пограничного батальона, и они вместе придумали не совсем честный план. Повар припасал мясо, рыбу, хлеб и бобы, которые мы, в свою очередь, продавали на базаре (чёрном рынке) в Инстербурге. Половина всего доставалась нам. Здесь нужно заметить, что любое средство, которое могло спасти нас от голода, было для нас верным, так как мы не могли прокормиться только тем, что зарабатывали своими руками. Мы укладывали продукты в коляску и два раза в неделю возили их на базар. Поскольку наши родственники жили в Ангерлинде, то мы их часто навещали по дороге. В тот момент у нас всё было в порядке. Повар давал нам больше продуктов, чем мы могли заработать на другой работе. У меня оставалось время на детей и для всевозможного рукоделия. Поэтому я сшила много сумок из льняных мешков, белые детские шапочки из остатков рубашечной ткани, носовые платки, которые обмётывала швейными нитками, и многое другое. Я продавала всё это на базаре и одновременно покупала те продукты, которых нам недоставало. Я также шила детские платья, куртки и брюки из немецких армейских головных уборов, которые где-то отыскал наш друг. Отороченные пёстрым сукном, они выглядели довольно мило.

 

Инстербург
Инстербург. Нойер Маркт. Именно здесь коммерция помогала людям как-то выживать.

 

Необходимо заметить, что наш русский друг был привезён в Германию немецкими солдатами с Украины, в возрасте 14 лет. На протяжении пяти лет он жил вместе с другими русскими в бараке на вокзале в Магдебурге. Там он чистил поезда и железнодорожные пути, и одновременно обучался сапожному ремеслу. Теперь же он позаимствовал необходимые инструменты, попросил своих родителей прислать из России кое-какого материала, и справил мне пару сапог. Из-за того, что мне приходилось много передвигаться зимой с мокрыми ногами, я почти на три месяца лишилась голоса. Простуда продолжалась, и я боялась, что больше никогда не смогу снова говорить. Но весной мне стало лучше, и к тому же в новых сапогах мои ноги были совершенно сухие. Я была этому очень рада.

С каждым днём становилось всё теплее и меня потянуло в сад. Средь куч мусора и зарослей стали пробиваться первые подснежники, а за ними и тюльпаны. В некоторых местах я расчистила пространство, чтобы бутоны смогли раскрыться. От всего этого на сердце было невероятно тяжело. Эти цветы напоминали мне нас самих: не было никого, кто позаботился бы о нас и избавил нас от сорняков. Они одиноки и заброшены, но тоже жаждут жить. Они пробиваются сквозь нечистоты и стремятся к солнцу. Смогут ли они… достанет ли нам сил жить дальше по прошествии нескольких лет под давлением всей этой грязи?

Вскоре созрела первая смородина, и появился зелёный крыжовник. В этом году нам предстояло проделать долгий путь, чтобы добраться до отдалённых усадеб и, возможно, отыскать там фрукты, так как в окрестностях Каралене всё уже было обобрано проживающими здесь русскими. Когда мы отправлялись на охоту за ягодами, нас сопровождал наш русский друг, так как мы не осмеливались ходить одни по заброшенным тропам. За клубникой мы наведывались в Дваришкенский лес. Наполнять корзинку было тяжкой работой, которая, впрочем, доставляла истинное удовольствие нашим детям.

Внезапно нашего друга перевели в Инстербург, где ему было предписано охранять немецких военнопленных. Последние занимались перегрузкой поступавшего из Москвы продовольствия на станцию узкоколейной железной дороги. Мы были рады, что у наших военнопленных теперь появился такой дружелюбный охранник.

Однажды на базаре мы повстречали фрау Даслер из Шприндта, которая всё ещё жила в этом посёлке. Она пригласила нас переехать к ней. Мы могли бы поселиться в двух верхних комнатах, да и возможность для заработка там была лучше. И мы согласились. Я попросила у Батбалковника разрешения воспользоваться для переезда лошадью и телегой, и он согласился, выделив нам также в помощь двух солдат.

Мы попрощались с Каралене и перебрались в Шприндт. Наше новое место жительства находилось буквально в пяти участках от дома моих родителей. Фрау Шписс уже долгое время проживала в Шприндте, обосновавшись у фрау Нерн, жившей с двумя детьми в доме Шпуддинга на Фриц-Чирзе-Штрассе. Матери было особенно тяжко, так как она могла смотреть на свой дом только на расстоянии. Иногда, проходя мимо, она заливалась горькими слезами.

Бабушка умудрилась спасти некоторые из драгоценностей, которые спрятала на своём теле, и теперь ей представилась возможность обменять часть этих украшений на швейную машинку. Поскольку мои тётки также умели шить, то в свободное время они прилично зарабатывали.

В Шприндте нам пришлось искать работу, поскольку нас здесь уже никто не знал. Случались дни, когда не было совсем никакого заработка. 15 июня был день рождения моей мамы, и начался он довольно безрадостно. Кроме воспоминаний о прежних днях и нескольких свежих цветов, нам более нечего было ей подарить. Я сидела перед домом на солнце и шила, когда во двор вошли три солдата в чёрной форме. Одеты они были безупречно, а на ногах были ярко начищенные ботинки. Такую униформу мы видели впервые.

Я собрала всё своё рукоделие и хотела скрыться в доме, потому как мне стало страшно от того как они стали насмехаться надо мной. Они закричали мне вслед: “Почему боишься? Останься, поговорим и покурим немецкие сигареты!” Что мне ещё оставалось? Переборов свой страх, я осталась на улице. Мама тоже увидела этих трёх человек и вышла из дома.

Один из солдат обратился к ней: “Ну, как дела, мамаша?” Они заговорили наперебой и стали у нас всё выспрашивать. Например, как мы живём, сколько нас человек, чем мы занимаемся, где наши мужчины и многое другое. Опыт научил нас быть осторожными с ответами. Возможно, что они просто искали себе приключений. Один из солдат протянул мне пачку настоящих немецких сигарет. На мой изумлённый вопрос, откуда они прибыли, они ответили, что на протяжении нескольких месяцев находились в городах Бург и Зейц, и всего несколько дней назад приехали в Инстербург. От них мы узнали о своих соотечественниках в далёкой Германии, о том, что у них красивые квартиры, что они могут совершать покупки по продуктовым карточкам, и что у них всё почти как раньше. Мы едва ли могли в это поверить, и одновременно с этим нам стало грустно. Мама сказала: “Да, мы не можем купить себе здесь даже хлеба. Мы работаем день и ночь, но не получаем за это денег. Такого дня рождения у меня ещё не было!” После этого три солдата достали свои деньги и вручили маме 50 рублей на хлеб.

Рассматривая мои изделия, они поинтересовались, могу ли я и для них поработать швеёй. Если я соглашусь, то они дадут рекомендации своим товарищам. Каждый будет платить рублями и у меня не будет недостатка в работе. Сами же они планируют задержаться в Инстербурге надолго. Их разместили в больших палатках на Турнирном поле <Turnierplatz — поле для проведения конноспортивных состязаний, находившее в излучине р. Анграппы к востоку от нынешней Ипподромной улицы. — admin> рядом с танками. Я тут же ответила согласием.

Всё произошло именно так, как они мне и говорили. Мне постоянно приносили униформу. То брюки надо было перешить по фасону, то сделать откидные карманы на кителях. Каждое утро я упаковывала целый рюкзак с формой и отправлялась с ним в Ангерлинде к моим тёткам, чтобы позаимствовать их швейную машинку. Мелкой работой и пришиванием пуговиц я занималась дома.

Вместо лампы мы использовали “консервный фонарь”. Вставив внутрь консервной банки две или три патронные гильзы, мы протянули через них скрученные из хлопковых нитей фитили, и залили их керосином. Получилась отличная конструкция. Проводя долгое время рядом с этим прибором, ноздри и шея становились совершенно чёрными.

Из ателье в Каралене я узнала, что пошив униформы стоит 30 рублей. Эту цену теперь требовала и я. Если работать порезвее, то можно было шить по три кителя в день. Благодаря этому я неплохо зарабатывала. Но цены на чёрном рынке тоже серьёзно подросли. Магазинов, где можно было хоть что-нибудь купить, попросту не было. К примеру, хлеб стоил от 40 до 50 рублей, а иногда и все 60; стакан бобов, в зависимости от их разновидности, от 20 до 30 рублей; стакан муки от 15 до 30 рублей; стакан сахара 40 рублей. Чтобы не остаться голодным трудиться приходилось не покладая рук.

В Ангерлинде я познакомилась с немецкими военнопленными, которые работали в местном колхозе. Они часто передавали мне кусочки льняного жмыха, которым кормили телят. Один из них присматривал за коровами. Он показал мне тайник, в котором почти каждый день оставлял пару бутылок с молоком. Из кусочков льняного жмыха мы варили густой суп, который будучи подслащённым, заменял нам на завтрак хлеб. Для наших пленных я шила брюки из старых советских шинелей, которые они сами доставали, а к их рубашкам, у которых были только манжеты, пришивала воротники. Хотя у нас ничего и не было, мы всё равно оставались немножко тщеславными.

Нашим военнопленным разрешалось раз в месяц заполнять карточку Красного креста. У одного из них родственников не было вовсе, и он предложил свою карту мне. Он предложил разыскать мою сестру, о которой мы не знали, где она теперь и жива ли вообще. Вскоре нам сообщили, что она живёт в Брюке вместе со своей свекровью. Нашу радость было сложно измерить. Затем наш знакомый военнопленный отправил в Брюк вторую карточку с приветом от матери, сестёр и детей из Шприндта. По крайней мере, теперь мы знали друг о друге, несмотря на отсутствие личной переписки.

Наша домохозяйка фрау Даслер и её дети отправились в Литву. Она надеялась, что там жизнь сложится лучше. Мы больше так и не получали от неё известий.

 

 

Перевод:  Евгений Стюарт

 

* Квадратными скобками [***] помечены примечания переводчика

 

Источник: Insterburger brief № 9/10, 11/12  1974; 1/2, 3/4, 5/6, 7/8, 9/10, 11/12  1975; 1/2, 3/4  1976.

 

 

Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно. ч. 1.

Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно. ч. 2

Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно. ч. 4.

 

 

Замок Инстербург — орденские ворота в Литву

Замок Инстербург — орденские ворота в Литву

Тевтонские рыцари возвращаются из похода.

В настоящей заметке мы рассмотрим роль замка Инстербург как форпоста во время орденских походов в Литву и литовских набегов на Пруссию в 14 — начале 15 веков.

Замок Инстербург, отстроенный в камне в 1336-1337 годах, располагался на окраине орденских земель. Дальше у Ордена было лишь несколько укреплений (Таммов, Вальков), а на огромной территории вплоть до Понеманья простирались леса Великой Пустоши. Его военное назначение изначально было двойным — с одной стороны это был крупный оплот против литовских набегов, с другой — это были ворота для литовских походов Ордена.

Поскольку в 1337 Инстербург был уже построен, то, вероятно, через него совершили свой поход в Литву Великий магистр Дитрих фон Альтенбург [1], король Богемии Иоганн Люксембургский (Ян Слепой) [2] и герцог нижнебаварский Генрих [3]. Во время этого похода был основан на Немане замок Байербург-1 [4]. (Annalista Torunensis, Canonici Sambiensis epitome gestorum Prussie, Chronica nova Prutenica, Die Aeltere Chronik von Oliva)

Как уже упоминалось в статье про замок, в 1347 году Инстербург подвергся нападению литовского войска во главе с одним из литовских князей (Ольгердом или Кейстутом [5]). Изначально нападению подвергся Рагнит и близлежащие земли, затем войско через лес Грауден [6] вышли к Инстербургу.

По всей видимости именно из-за того, что замок не справился с задачей защиты земель против литовских нападений он и «попал в немилость» к магистру. Также выяснилось, что находящийся в такой глуши, практически на границе обитаемых орденских земель, замок был не в состоянии собирать достаточно налогов для содержания конвента и большого гарнизона. Поэтому комтурство было упразднено и замок понижен до пфлегерского в составе комтурства Кёнигсберг.

В 1348 году через Инстербург проходило войско Ордена во главе с Великим магистром Генрихом Дуземером [7]. Большое орденское войско, с многочисленными гостями из Англии и Франции, выступило против литовцев. Однако по настоянию братьев магистр остался в Инстербурге и дальше войско повели верховный маршал Зигфрид фон Дахенфельт [8] и великий комтур Винрих фон Книпроде [9]. В итоге немецкие и литовские войска (во главе с великими князьями Кейстутом и Ольгердом) столкнулись у реки Стревы (между Ковно и Троками). Несмотря на численное превосходство и инициативу в начале битвы, литовские войска потерпели поражение. Но и Орден не смог в должной мере воспользоваться одержанной победой.

В 1349 году Великий магистр Генрих Дуземер основал в Лёбенихте женский монастырь во имя Пресвятой Девы Марии в память об этой победе.

Неоднократно бывал в Инстербурге один из выдающихся орденских братьев — маршал Хеннинг Шиндекопф [10]. В 1361 году он с войском отправился из Инстербурга к Ковно, где «докучал разными способами язычникам» (Chronica nova Prutenica). Однако сам замок не штурмовал, поскольку не смог переправиться через Неман. На поиски брода им несколько раз отправлялись войска, в том числе по командованием пфлегера Инстербурга.

Весьма деятельным и активным был пфлегер Инстербурга брат Виганд фон Бельдерсхайм [11], занимавший эту должность с 1370 по 1379 г. Став пфлегером он сразу же организовал поход в Литву. Переправившись на судах через Неман, он вошёл в ближайшую волость, разорил её и с большой добычей, а также пятьюдесятью пленными, вернулся в Инстербург (Chronica nova Prutenica).

Зимой 1371/72 года пфлегер Виганд фон Бельдерсхайм, пфлегер замка Гердауен Ульрих фон Вертхайм, а также другие братья и гости Ордена, во главе нескольких хоругвей, включая хоругвь Девы Марии, отправились в поход в Литву. Войско дошло до замка Дирсунен (Дарсунишкис, Литва), который захватили и уничтожили, и дошли до волости Вейгов (район Вайгува, Литва), где были захвачены сто пленных (Chronica nova Prutenica).

В течение 1372 года пфлегер Инстербурга ещё несколько раз ходил через Великую пустошь [12] на Литву «для грабежа и отлова язычников» (Chronica nova Prutenica).

 

Территория Великой пустоши

 

Осенью 1373 года проводник из местных жителей Даукинте проводит отряд пфлегера (60 человек) через леса Пустоши. На берегу Немана в волости Дирсунен они с пастбища угнали табун местных лошадей (Chronica nova Prutenica).

В 1374 году пфлегер Виганд фон Бельдерсхайм, вместе с кумпаном фогта Замланда Вернера фон Теттингена, а также двумя сотнями замландцев, совершили рейд в волость Вейгов. С большой добычей и шестьюдесятью пленными отряд вернулся назад. Хронист Виганд из Марбурга упоминает, что тяжелораненый в том походе брат Вернер фон Теттинген «отдал Богу душу в Инстенбурге» (Chronica nova Prutenica). <На самом деле хронист ошибается, что не редкость в подобных хрониках. Вернер фон Теттинген благополучно дожил до преклонного возраста, сделав неплохую карьеру — он занимал должности верховного госпитальера и верховного маршала, участвовал в Грюнвальдском сражении и был единственным из великих управляющих, кто выжил, скончался же в 1413 году в Торне. — А.К.> 

В 1375 году в феврале состоялась встреча представителей Ордена с князем Кейстутом. Среди прочих на встрече присутствовал пфлегер Инстербурга.

По возвращению со встречи братьев с великим князем Кейстутом в Троках (Тракай, Литва), пфлегер Виганд совершил небольшой набег в Литву, в ходе которого, как сообщает Торнский анналист, «убит был некий Дирсуне, великий гонитель христиан». <Дирсуне был комендантом ВильноА.К>

Все эти походы-набеги были довольно непродолжительными, пару дней на дорогу и пару дней в Литве. Хронист Герман из Вартберга, описывая небольшой поход отряда пфлегера Инстербурга, сообщает, что они «с раннего утра до вечера следующего дня производили опустошение и увели с собой 87 пленных«.

Не все походы проходили успешно и приносили добычу. Осенью 1376 года фогт Замланда Иоганн фон Лорих и пфлегеры Инстербурга, Тапиау и Гердауена предприняли поход в Литву. В лесах Пустоши они построили лодку и волоком тянули по суше до Немана. Там подошли вспомогательные корабли. Переплыв на одном из них Неман, пфлегер Инстербурга и кумпан [13] Великого магистра Франко с небольшим отрядом пытались захватить неназванный замок, однако атака была отбита и тараном был ранен один из братьев. Отряду пришлось на одной лодке спасаться бегством от преследовавших их до самой пустоши литовцев.

В 1377 году между Рождеством и святками случился очередной небольшой поход пфлегера Виганда в Литву. Дойдя до Немана он отправил двух человек на другой берег, где те угнали четыре лодки. На этих лодках они отправились в ближайшую деревню, где захватили пленных.

Зимой того же 1377 года магистр Ордена послал в набег сборный отряд рыцарей из Инстербурга и Рагнита в количестве 500 человек. Дойдя до Немана они едва смогли перейти реку, поскольку лёд на реке местами уже вскрылся. В Рождество они вторглись в землю Славислов <не установленоА.К.>, увели оттуда 100 пленников и 200 лошадей. На обратном пути пришлось уже строить переправы через реку (Die livlandische Chronik Hermann’s von Wartberge).

Осенью 1378 года брат Виганд во главе отряда в 60 человек отправился в Литву. В лесах пустоши он поймал одного из заготовителей князя Кейстута Малдена с отрядом в 18 человек, «намеревавшихся причинить беды христианам» (Chronica nova Prutenica).

В 1379 году пфлегеры Инстербурга, Гердауена и Тапиау совместно с фогтом Замланда сговорились о совместном набеге на Литву. «И опустошили они землю, именуемую в просторечии Арвистен (район Кедайняй, Литва)» (Chronica nova Prutenica).

В 1381 году в Пруссию прибыл граф Марки и Клеве Энгельберт III [14], уже принимавший участие в нескольких походах, в том числе бывавший в Инстербурге. В 1382 маршалом Куно фон Хаттенштайном [15] было созвано многочисленное войско, которое соединилось в Инстербурге — «маршал и великий комтур с лучшими людьми и силой земли Прусской вторглись 21 февраля в Литву, которую, однако, застали предупреждённой, а литвинов собравшимися.» (Annalista Torunensis)

В том же 1382 году, в апреле, маршал поручил пфлегеру Инстербурга отправиться в Пустошь. «Тот, взяв с собой 60 человек, грабил в месте, именуемом в просторечии Gzuppa (район реки Шешупа, около Кальварии, Литва). Прибыли к озеру Saleider (оз. Жалтытис, Литва), где [пфлегер с войском] напал на 18 человек, из которых шестнадцать взял в неволю, семнадцатого убил, но восемнадцатый сбежал через болото между корягами. Однако пфлегер забрал всех коней, с которыми и отправился домой». (Chronica nova Prutenica)

В 1388 году, отряд под предводительством комтура Рагнита Иоганна фон Румпенхайма, с пфлегерами Инстербурга (Альф фон Циндендорф) и Тапиау отправился в Жемайтию. «Пришли без предупреждения в место, именуемом у язычников Nyntegeten (район Калтененай, Литва), где убили и взяли в неволю больше, чем 500 человек. «И, собравшись на горе Krumpste Kalwe <не установлено, предположительно тот же район Калтененай.А.К.>, все в полном здравии возвратились, за исключением одного, попавшего в плен.» (Chronica nova Prutenica)

Зимой 1389 года совместный отряд пфлегеров Инстербурга и Тапиау, а также кумпана комтура Бальги отправился в Литву. «Будучи в значительном числе прошли они пущу до реки, именуемой язычниками Drause (р. Раузве, левый приток Шешупе), мало кого встретив. Из них [встреченных] несколько человек взяли в неволю, прочие ушли, они же, здраво рассудив, с малой добычей вернулись домой.» (Chronica nova Prutenica)

В том же 1389 году, комтур Рагнита, с пфлегерами Инстербурга и Гердауэна отправились в Литву, в район Калтененай. «Здесь повыбили и в неволю взяли более, чем 400 человек, остальные ушли. Литвины преследовали христиан в обозе и четверых из них убили, прочие же счастливо возвратились домой.» (Chronica nova Prutenica)

Об интересных злоключениях инстербуржцев в Литве и Пустоши рассказывает в своей хронике Виганд из Марбурга, но точно датировать эти события не удалось:

«Я давно слыхал, что пфлегер из Инстербурга отправил шестерых человек для грабежа в пуще, которых ловили литвины во всеоружии, и загнали их к реке Kirse (р. Кирсна, правый приток Шешупе), где [те] едва сбежать сумели. Литвины пошли за ними. Поняв это, [преследуемые] скрылись вглубь пущи на милю. В Salice <не установлено — А.К.> прибыли к плотине, где их вновь обнаружили и опознали и, не сумев оттуда уйти, начали защищаться. Восемь литвинов спешились с лошадей и двоих литвинов в схватке убили, остальные же убежали. Затем пришли к реке Czuppam (р. Шешупе), один из них сидел на коне, который был литовским. Появились четверо литвинов, а сидевший верхом закричал. Литвины как появились, так и убежали. И прибыли [крестоносцы] в Инстербург, где нашли брата Kyntzel Kalsbuch (предположительно Иоганн фон Коспот старший, пфлегер Инстербурга в 1391-1394 гг.), который часто пугал язычников.»

В последней четверти 14 века в Ордене по поручению маршала была проведена разведка по изучению маршрутов и дорог в различные области и замки Литвы. Результатом этих разведок стал сборник, содержащий сто маршрутов из орденских земель в Литву, с описанием естественных преград и ориентиров, а также продолжительности пути и его проходимостью. Назывался этот сборник «Die littauischen Wegeberichte» (Литовские дорожные сообщения/Литовские маршрутные отчёты). Из замка Инстербург таких маршрутов было семь. Исследованы они были или лично пфлегером или местными жителями, которые порой служили проводниками небольшим орденским отрядам.

В конце статьи, в качестве приложения, приводим переводы двух маршрутов из замка Инстербург.

Но не только братья Ордена осуществляли походы в Литву, также и литовцы неоднократно совершали набеги на орденские земли.
Один из набегов литовцев на Инстербург и прусские земли в 1376 году  подробно описывается сразу несколькими хронистами.

Торнский анналист описывает набег следующим образом: «В этом же году (1376), в канун святой Троицы (7 июня), литвины без всякого предупреждения прибыли в Инстербург, Юргенбург (Георгенбург, ныне Маёвка), Заалау (Каменское), Велау (Знаменск), опустошили эту землю и стояли там, причиняя величайший ущерб в виде захваченных и убитых людей, лошадей и скотины; увезя большую добычу, они сожгли замок Таплакен (Талпаки).

Также по прошествии всего трёх недель они вернулись в Инстербург и Хамсборг (предположительно Таммов) и захватили около пятидесяти человек и множество лошадей.»

Виганд из Марбурга описывает эти события следующим образом: «В тот же год Кейстут и Ольгерд с тремя войсками внезапно вошли в землю Надровию, и вокруг замка Инстербург всё пожгли, забирая в полон и мужчин, и женщин. Вместе с неисчислимыми трофеями также и коней у братьев увели. Второе войско напало на Норкиттен (Междуречье), который опустошили таким же способом. Затем отправили достаточно большую добычу в землю, именуемую в просторечии Таплакен. Третье войско вошло в землю Велау, через которую промчались, поджигая и уничтожая веси и церкви, всех забирая и отправляя в неволю. Также поступили в деревне каноников, в Кёнигсберге, именуемой Заалау, оттуда увели мужчин и женщин. Затем поспешили выступить против епископского замка близ Георгенбурга.»

Хронист Герман из Вартберга также описывает эти события: «В том же году (1376), после праздника>Иоанна Крестителя (24 июня), Кейстут, литовский король, опустошил в Пруссии местности по об стороны реки Мемеля до Белова, сделав набег на землю недалеко от замка Норкиттен (Междуречье), который лежит в местности Надрауен в 3-х милях от города Велау. Оттуда они поворотили к замку Инстербург, где сделали нападение и увели с собой около 400 человек обоего пола вместе с детьми. Они увели также из конского завода при замке Инстербург 50 кобылиц с двумя случными жеребцами и 60 другими жеребцами и жеребятами. Жители деревень потеряли весь свой скот и всё остальное имущество.»

Хронист Виганд из Марбурга же дополняет эти события «В вигилию Святого Якова (24 июля) король Витян (Витовт, сын Кейстута) с войском осуществил свой первый рейд к Таммов, где их не ждали, затем к Инстербургу. Тогда же пятьдесят неверных убито было, а коней их забрали и ушли.»

В целом лето 1376 года было весьма печальным и разорительным для Надровии и округи замка Инстербург.

Летом 1381 года через Пустошь, из Литвы пришёл князь Кейстут с войском. «Послал он вперёд проводника по имени Grande с шестьюдесятью людьми в землю Таммов, где их не ожидали, взял там десять человек в неволю, прочие же убежали. Пришёл с ними один проводник по имени Lappo и, когда его спросили, что в его краю делается, ответил: «О король, о тебе и люде твоём никто не знает». Тогда король двинулся дальше от Инстербурга, всё уничтожая и выжигая. Но тамошние жители узнали о появлении язычников, и те [из-за этого] меньше вреда принесли, чем, могли бы учинить, будь жители в неведении.» (Chronica nova Prutenica)

Зимой 1382 года князь Кейстут из литовской крепости Навенпилис (район Аукштадварис, Литва) вновь пришёл в Пруссию — «в не предупреждённую землю ордена под Велау. Здесь уничтожал и убивал, затем пошёл под Тапиау, а накануне ночи подошёл к Вонсдорф, где много вреда причинил и 500 человек увёл в неволю.» (Chronica nova Prutenica)

Собравшиеся силы Ордена, в составе фогта Замланда, пфлегеров Инстербурга и Тапиау дали литовцем отпор и вынудили отступать. Отряд пфлегера Инстербурга преследовал литовцев в течении 12 дней до местности Кульвен (район Кульва, Литва).

В 1390 году князь Скиргайло (сын Ольгерда) [16] отправил в Пруссию 60 человек с проводником по имени Гранден. «Застав врасплох замок Швайгерау, к которому направлялись, и, сжёгши предместье, они направили на замок свой удар. Одного человека убили, шестерых поймали и вернулись домой.» (Chronica nova Prutenica) Пфлегер Инстербурга с отрядом отправился в погоню и три дня преследовал литовцев. В итоге нескольких убил и отбив добычу вернулся назад.

В 1395 году по описанию польского хрониста Длугоша в землях Инстербурга бесчинствовал литовский князь Витовт — «князь Витовт вошел с многочисленным войском в Пруссию и начал опустошать огнем и мечом всю область вокруг Инстербурга».

В ходе Великой войны 1409-1411 гг. окрестности Инстербурга также подвергалась набегам литовцев. Так в 1409 году была опустошена область Таммов, а жители угнаны в плен. И после завершения войны приграничные земли подвергались набегам и разорениям.

В письмах великому князю Витовту магистр Ордена неоднократно (1413, 1420) требует освободить пленных из Таммов и Норкиттен.

И отдельно хотелось бы остановиться на присутствии в замке Инстербург известных исторических личностей, бывших участниками литовских походов и событий того периода. Не будем перечислять Великих магистров, маршалов и других братьев Ордена останавливавшихся в замке, остановимся лишь на иностранных гостях.

В 1365 году в Инстербурге ненадолго останавливался литовский князь Бутовт [17], бежавший из Литвы. Он был одним из руководителей заговора против своего отца Кейстута. Заговорщики хотели принять католичество и заключить с Орденом союз. Заговор был раскрыт и Бутовт с соратниками бежали в Пруссию, где и остановились в замке Инстербург. Затем пфлегер Генрих фон Шёнинген сопроводил их в Кёнигсберг. Там, 25 июля 1365 года, Бутовт крестился в католичество под именем Генрих.

Осенью 1382 году в Инстербурге был князь Витовт. В ходе династической междоусобной войны в Литве он бежал в Пруссию и запросил убежища и помощи. «В Инстербурге подал он маршалу (Конраду Валленроду) руку со словами: «Если пожелаете милостиво помочь мне, буду служить ордену и в подчинение к нему отдамся». А маршал ответил: «Почему же ты ранее не пришёл, когда был у тебя замок Виленский? Теперь нет у тебя ни людей, ни земли». В милости своей всё-таки принял его магистр, добротой подавая ему надежду.»» (Chronica nova Prutenica) Осенью 1383 года Витовт в Тапиау крестился в католичество под именем Виганд.

Интересно участие в литовском походе герцога австрийского Альбрехта III [18]:

«В тот же год (1377) на защиту и во имя веры прибыл в Пруссию к магистру Винриху, храброму победителю язычников, господин Альбрехт, герцог Австрийский, с 62 воинами и аристократами. Был он принят и почести оказаны ему были, как и пристало герцогу, и тогда же было решено совершить рейд. Все вышеназванные пилигримы вместе с магистром с радостью вооружились против язычников и, став под начало некоего аристократа тевтонского, пришли в землю Kaltanenensem (Колтиняны). Здесь по приказу магистра была развёрнута хоругвь ордена, также и герцог австрийский со своими войсками для поднятия боевого духа поступил. В той земле магистр и герцог оставались два дня и всю её сожгли, мужчин же, женщин и детей забрали, и никто не ушёл из их рук. Затем в земле Wenducke (Видукле) различный вред причиняли, десять дней там оставаясь, и вернулись домой, ведя с собой [пленных] русинов и язычников.» (Chronica nova Prutenica)

Интересен этот поход тем, что с собой в Пруссию герцог взял австрийского странствующего певца Петера Зухенвирта [19], который воспел путешествия и деяния своего господина. Помимо прочего там упоминается Инстербург, как отправная точка похода в Жемайтию через леса Пустоши и реку Шешупе. Описывая уже упоминавшийся лес Грауден, Зухенвирт говорит о нём как о «едва проходимой дикой местности».

Но, пожалуй, самым именитым и известным орденским гостем, побывавшем в Инстербурге, был 3-й граф Дерби Генрих Болингброк, будущий король Англии Генрих IV [20].

Согласно хронике Джона Капгрейва «в этом году (1390) сэр Генрих, граф Дерби, ходил в Пруссию, где с помощью маршала прусского и короля по имени Витовт одержал победу над литовским королем и обратил его в бегство.» (Liber de illustribus Henricis)

Упоминают об этом и прусские хроники:

«В это же время (1390) маршал с большим войском стоял перед Вильно и вместе с ним был господин Ланкастер Английский, который по морю прибыл со своими людьми около праздника Лаврентия (ок. 10 августа)» (Annalista Torunensis)

«в этом году перед Вознесением Марии (ок. 15 августа 1390) герцог ланкастерский прибыл в Пруссию на корабле в Данциг, а с ним — 300 человек, и купил коней и поспешил сюда и принял участие в рейде с маршалом на Вильну» (Chronike des Landes von Prussin)

Согласно дорожным записям и счетам графа Дерби, опубликованным немецкими и английскими историками, можно установить некоторые подробности литовского похода будущего короля.

Поход начался до прибытия Генриха и он догонял орденское войско. Сначала от Кёнигсберга до Кремиттен по Преголе на лодках, затем через Тапиау до Инстербурга верхом и на повозках. В Норкиттен для стола Генриха за 12 скотов была приобретена большая щука.

21 августа в замке Инстербург, под охранной прусса, он оставил часть своих запасов и багажа. Налегке двинулся через лес Грауден в сторону Рагнита к реке Мемель, где его ожидал маршал Ордена Энгельхард Рабе [21] с войском. Поход был весьма успешным, с большими трофеями и множеством пленных, а также продолжительной осадой Вильно.

В октябре Генрих возвращался обратно и застав свои вещи в замке в сохранности уплатил пруссу 1 марку.

Дальнейшая дорога графа Дерби лежала далее на Кёнигсберг, где он провёл зиму, после чего покинул Пруссию в апреле 1391 года.

В целом после окончания Великой войны 1409-1411 гг. прекратились и орденские походы в Литву. Орден утратил свою мощь и значение замка Инстербург спало.

 

Жемайтия времён Орденских походов в Литву. XIV-XV вв.

 

 

 

Приложение

 

Переводы из Die littauischen Wegeberichte. Названия населённых пунктов даны в немецкой транскрипции и современные в скобках, так же в скобках примечания и комментарии.

 

 

Маршрут 39. Дорога из Инстербурга в Мариенвердер (около Каунаса) с возвращением назад


«Дорога описана в 1384 году в день Петра и Павла (29 июня).

Выражаю вежливое смирение, уважаемый, любезный господин Маршал, в вашем письме, с которым я досконально ознакомился, вы хотели, чтобы мы выяснили дороги и ваши мудрость решит, когда и куда высылать армию, как мы думали, чтобы хватило еды и воды для животных и что это нужно выяснить с нашими владельцами дорог: Геденнен из Инстербурга, Ангот из Норкиттена, Пабил из Инстербурга, Квеведе из Таммова, Хайнриха Прессимкина, Брило из Плибишкена и Даргусена, а также наш кумпан и кнехты.

Первая ночевка — достигнув ограждения Валькенау (Шоссейное), это одна миля от Инстербурга. Вторая ночевка — на берегу реки Писcы, район Байтчен (Подгоровка), через 4 мили, третья ночевка от места лагеря до следующего берега реки Писсы через 3 мили (район п. Викнавайтчен, ныне не существует). От этого лагеря до реки которую называют Лепона 2 мили, от Лепоны до Визайды (Вижайнен) 3 мили, оттуда до реки Шешупе 3 мили, от берегов Шешупе, где встречается сопровождение 6 миль дороги, где в избытке воды и травы. И потом до Мариенвердера (замок на месте современного Каунаса — А.К) 2 мили.

Как вы, уважаемый, мне писали, я проверил состояние дорог и выяснил, что в некоторых местах, у реки, есть места, где нужна переправа <мост — А.К.>. В одном месте — хорошие две верёвки шириной (верёвка — мера длины, примерно равная 150 футам — А.К.), в двух других на одну верёвку шириной. Между Визайды и Шешупе есть лес называется Кемпе (Кампинай), там придется прочищать путь. Больше ничего злого нет.

Только между рекой Равше (Раусве) и Визайды есть болото небольшое, в ширину веревка, но все равно придётся стелить гать. Еще между Довидишки (так и не идентифицировано до сих пор, примерно между городами Вирбалис и Вилкавишкис — А.К.) и Визайды есть место с опасными зарослями, но проводники заверили, что их можно обойти. Так же, уважаемый, знайте, что у Байтчен дорога совсем плохая в двух местах, но ее можно отремонтировать, и в нескольких местах есть дремучий лес, который нужно расчистить. Так что, глубокоуважаемый господин Маршал, больше плохих мест проводники не назвали. Также знайте, что есть дорога через район Каттов, по которой двигался Даргусе. Там есть небольшие леса, и армию он там провести не обещает, т.к. может не хватить корма и воды <лошадям — А.К.>. Но небольшая армия в 200-300 воинов может смело продвигаться. Документ подан в пятницу 1 июля 1384 года. Пфлегер Инстербурга.

Также знайте, что в дороге я был 3 дня, и если бы не наблюдения и замеры, управился бы за 2. Ехал на коне.

О ночевках, которые совершил Даргусе со своими товарищами. Первая ночёвка … <фрагмент утрачен — А.К.>, от Шешупе проскакав 7 миль и в течение этих 7 миль было 4 болота, одно из которых через 2 мили, другое между этими двумя, третье через 3 мили, четвертое — одна миля. Между рекой Шешупе и Вижайны 2,5 мили. За этой рекой старые дороги сходятся с новыми. От реки Ширвинты до реки, которая называется Лепона 3 мили, от Лепоны до Писсы 5 миль, от Писсы до ограждения <окраины Пущи, открытая территория, где уже пасли скот — А.К.> 3 мили.»

 

Маршрут 54. Дорога из Инстербуга в Даршунишкен на Немане


«В 1384 от рождества Христова в день пленения Святого Петра (1 августа) эту дорогу описал Пабил из Инстербурга, который и может провести до Даршунишкен (Дарсунишкис).

Первая ночёвка после выхода из Инстербурга, в Валькенау, у заставы.

От Валкенау 3 мили до реки Нарпы (на окраине Гусева).

От Нарпы  3,5 мили до Родуп (река в районе Тракенен), которая находится по середине от поста.

От Родуп 3 мили до реки Лепоны.

От Лепоны 2 с половиной мили до Довидишкен.

От Довидишкен 2 мили до реки Раусвы.

От Раусвы 2 мили до Шешупе.

От Шешупе до реки Кемпе (Кампинай) 3 мили, придётся делать 2 переправы длиной в одну веревку.

От Кемпе до Даршунишкен 6 миль.»

 

 

Примечания:

1.  Дитрих фон Альтенбург (Dietrich von Altenburg, ? — 1341) — 19-й великий магистр Тевтонского ордена, находился в этой должности в 1335—1341 годах.

2. Иоганн Люксембургский (Johann von Luxemburg,10 августа 1296 — 26 августа 1346, Креси, Франция) — граф Люксембурга с 25 июня/3 июля 1310, король Чехии с 31 августа 1310 (коронация 7 февраля 1311), титулярный король Польши с 1310.

3. Генрих XIV (29 сентября 1305 — 1 сентября 1339) — герцог Нижней Баварии с 1310 года.

4. Байербург-1 — замок Ордена на р. Неман, просуществовавший до 1344 года. Разрушен самим Орденом, поскольку находился далеко от орденских земель и ключевых замков, что затрудняло его снабжение. Предположительное место нахождения — городище в Плокщай, Литва.

5.  Ольгерд и Кейстут — Ольгерд (около 1296 — 24 мая 1377) —  великий князь литовский, сын Гедимина, брат Кейстута, в период своего правления с 1345 по 1377 годы значительно расширивший границы государства. Кейстут (ок. 1297 — 15 августа 1382) — великий князь литовский (1381—1382), князь трокский (1337—1382), сын Гедимина, брат и фактический соправитель Ольгерда.

6.  Грауден — лес, располагавшийся на границе нынешних Неманского, Славского и Черняховского районов Калининградской области.

7. Генрих Дуземер (Heinrich Dusemer von Arfberg, ок. 1280 — 1353) — 21-й великий магистр Тевтонского ордена с 1345 по 1351 год.

8. Зигфрид фон Дахенфельт (Siegfried von Dahenfeld, ? — 12 марта 1360) — брат-рыцарь Тевтонского ордена, был комтуром Рагнита, непродолжительное время комтуром Бальги и затем маршалом Ордена.

9. Винрих фон Книпроде (Winrich von Kniprode, ок. 1310 — 24 июня 1382) — 22-й великий магистр Тевтонского ордена с 1351 по 1382 год. На правление Винриха фон Книпроде, продолжавшееся наиболее долгое время в истории Ордена, пришёлся расцвет Тевтонского ордена.

10. Хеннинг Шиндекопф (Henning Johann Schindekopf, 1330 — 17 февраля 1370) — брат-рыцарь Тевтонского ордена, маршал и комтур Кёнигсберга, погиб в битве при Рудау.

11. Виганд фон Бельдерсхайм (Wigand von Beldersheim, ? — май 1384) — брат-рыцарь Тевтонского ордена, был кумпаном фогта Замланда (1370), пфлегером Инстербурга (1370-1379) и комтуром Рагнита (1380-1384). Погиб при возвращении из литовского похода.

12. Великая пустошь — огромный лесной массив на востоке Пруссии, включающий себя несколько лесов, сохранившимися из которых являются Беловежская пуща, Борецкая пуща и Роминтская пуща.

13. Кумпан — товарищ; в Тевтонском ордене должность помощника, осуществляющего исполнительные и административные обязанности от имени своего начальника. Кумпаны были у магистра, а также великих управляющих и комтуров Ордена.

14. Энгельберт III (Engelbert III. von der Mark, 1330/1333 — 21 декабря 1391) — граф фон дер Марк с 1346 года.

15. Куно фон Хаттенштайн-младший (Kuno von Hattenstein d. J.) — брат-рыцарь Тевтонского ордена, был комтуром Рагнита, а затем маршалом Ордена.

16. Скиргайло Ольгердович (в православном крещении Иван; в католическом — Казимир; Skirgaila, ок. 1354—1397) — сын великого князя литовского Ольгерда. Брат и соратник Ягайло, великого князя литовского и впоследствии короля польского. В 1386—1392 годах был наместником Ягайло в Великом княжестве Литовском.

17. Бутовт (Butautas, после крещения — Генрих; ум. 7 мая 1380) — князь дорогичинский, сын князя жемайтского и трокского Кейстута, внук великого князя литовского Гедимина.

18. Альбрехт III (Albrecht III,9 сентября 1349, Вена — 29 августа 1395, Лаксенбург) — герцог Австрийский с 18 ноября 1364 по 25 сентября 1379 года совместно с братом Леопольдом III, c 25 сентября 1379 года — единолично.

19. Петер Зухенвирт (Peter Suchenwirt, около 1320 — около 1395) — австрийский странствующий певец.

20. Генрих IV (Henry IV of Bolingbroke, 3 апреля 1366, замок Болингброк, Линкольншир — 20 марта 1413, Вестминстер) — 3-й граф Дерби в 1377—1399, 3-й граф Нортгемптон и 8-й Херефорд в 1384—1399, 1-й герцог Херефорд в 1397—1399, 2-й герцог Ланкастер, 6-й граф Ланкастер и 6-й граф Лестер в 1399, король Англии с 1399, основатель Ланкастерской династии.

21. Энгельхард Рабе (Engelhard Rabe) — брат-рыцарь Тевтонского ордена, был комтуром Редена, маршалом Ордена, а позже комтуром Торна.

 

Источники:

GStA PK, XX. HA, OBA.

Scriptores Rerum Prussicarum. Die Geschichtsquellen der Preussischen Vorzeit bis zum Untergange der Ordensherrschaft. Erster Band. Hrsg. Theodor Hirsch, Max Töppen, Ernst Strehlke.Leipzig: Verlag von S. Hirzel, 1861.

Scriptores Rerum Prussicarum. Die Geschichtsquellen der Preussischen Vorzeit bis zum Untergange der Ordensherrschaft. Zweiter Band. Hrsg. Theodor Hirsch, Max Töppen, Ernst Strehlke. Frankfurt am Main: Minerva, 1965.

Heckmann D. Amtsträger des Deutschen Ordens in Preußen und in den Kammerballeien des Reiches. Werder, 2014.

Hennig A. Topographisch-historische Beschreibung der Stadt Insterburg. Königsberg: Kanter, 1794.

Kyngeston R. Expeditions to Prussia and the Holy Land made by Henry earl of Derby (afterwards King Henry IV.) in the years 1390-1 and 1392-3. [Westminster]: Printed for the Camden society, 1894.

Mortensen G. Beiträge zu den Nationalitäten- und Siedlungsverhältnissen von Pr. Litauen. Berlin: Memelland-Verlag, 1927.

Paravicini W. Die Preußenreisen des europäischen Adels. Teil 1. Sigmaringen: Jan Thorbecke Verlag, 1989.

Paravicini W. Die Preußenreisen des europäischen Adels. Teil 2. Band 1. Sigmaringen: Jan Thorbecke Verlag, 1995.

Prochaska A. Codex epistolaris Vitoldi, Magni Ducis Lithuaniae: 1376-1430. Cracoviae, Sumptibus Academiae literarum crac., 1882.

Prutz H. Rechnungen über Heinrich von Derby’s Preussenfahrten 1390-91 und 1392. Leipzig : Duncker und Humblot, 1893.

Weber L. Preussen vor 500 Jahren in culturhistorischer, statistischer und militairischer Beziehung nebst Special-Geographie. Danzig: In Commission bei Theodor Bertling, 1878.

Виганд из Марбурга. Новая прусская хроника. М.: Русская панорама, 2014.

 

 

 

Инстербург — пограничный замок Немецкого ордена

Инстербург — пограничный замок Немецкого ордена

Инстербург — один из замков, построенных Немецким орденом на пограничье обитаемых земель (наряду с замками Рагнит (Неман), Ангербург (Венгожево), Йоханнисбург (Пиш), Лык (Элк) и другими), для защиты от набегов литовцев.

Первое упоминание Инстербурга как замка относится к 1311 году — в «Chronica nova Prutenica» Виганда из Марбурга[1] среди прочего упоминается хоругвь комтура Инстербурга (commendatoris de Insterborg). Однако и К. Штайнбрехт[2], а за ним и некоторые современные учёные,  считают эту запись ошибочной, что в прочем и не удивительно, поскольку Виганд ошибается даже в дате описываемых событий.

Встречаются упоминания, что замок Инстербург был основан на месте разрушенной в 1256 году прусской крепости Унсетрапис. Но это не совсем верно. Такая крепость у пруссов действительно была, но находилась она, согласно «Chronicon Terrae Prussiae» Петра из Дусбурга[3], на реке Алле (Лава), в районе современного пос. Курортное. Ошибочно городище Унсетрапис к Инстербургу относит немецкий историк Йоханнес Фойт[4], ссылаясь на раннего историка Лукаса Давида[5].

 

замок инстербург
Территория орденских земель в Пруссии и расположение замка Инстербург. Атлас М. Тёппена, 1858.

 

В целом земли Надровии[6], на которых располагался замок, были завоёваны и покорены фогтом Замланда Дитрихом фон Лиделау[7] к 1275 году, когда пали последние надровские крепости пруссов Летовис (Красная горка), Камсвикус (Тимофеевка), Зассау (Междуречье) и Отолихия (Фурмановка).

Строительство замка Инстербург началось в середине 1330-х годов. Посреди Надровии, на границе обжитых земель и Великой пустоши[8] решено было заложить замок. Место для строительства было выбрано на холме между двумя реками, которые в те времена являлись естественными транспортными артериями, предположительно на месте старой прусской крепости. Окружали будущий комтурский замок укрепления поменьше — Швегерау (Заовражное), Таммов (Тимофеевка), Вальков (Шоссейное), Леттинен (Красная горка), Гарзовин (Маёвка). Согласно хронике неизвестного самбийского каноника в 1337 году замок Инстербург был отстроен — «Год Господень 1337. <…> В этом году построен Инстербург» (Canonici Sambiensis epitome gestorum Prussie).

Практически одновременно с возведением замком, протекающий рядом ручей был запружен плотинами и с юга у стен замка образовался внушительный Замковый (Мельничный) пруд. Воды ручья были направлены на построенную рядом с замком мельницу. На господствующем холме, окружённом ручьями, и был построен замок.

 

замок инстербург
Замок Инстербург, общий план. К. Штайнбрехт, 1920.

 

И хотя замок был построен на берегу реки Ангерапп, название он получил в честь реки Инстер (Инстербург — замок на Инстере), которая, несколько восточней, соединяясь с Ангерапп образует Прегель (Преголя). Вызвано это тем, что в 1335 году на реке Ангерапп был построен замок Ангербург.

Конрад Штайнбрехт считает, что уже в 1337 году четырёхфлигельный замок был возведён в камне. Обосновывает он это тем, что изначально замок был комтурским[9], и в четырёхфлигельном хохбурге[10] располагался конвент. Если бы замок строили позже, то в таком крупном хохбурге-конвентхаусе просто не было бы необходимости.

Некоторые современные исследователи утверждают, что замковый хохбург был построен во второй половине XIV века, обосновывая это отсутствием бергфрида и вообще каких-либо башен на хохбурге (как и у построенных во второй половине XIV века замков Остероде, Рагнит, Тапиау) , а также отсутствием пархама, минимумом декоративных элементов и разнообразием размеров кирпича и кирпичной кладки, не характерной для первой половины XIV века (как в замках Растенбург (Кентшин) и Найденбург (Нидзица).

В целом комтурия Инстербург просуществовала относительно недолго, в течении 10 лет. Документы сохранили имена двух комтуров — Герольдус (1339-1340) и Экхарт Куллинг (1343-1346) и одного хаускомтура Вольпетруса (1343).

В 1347 году Инстербург подвергся нападению литовского войска во главе с одним из литовских князей (Ольгердом или Кейстутом[11]). Изначально нападению подвергся Рагнит и близлежащие земли, затем войско литовцев через лес Грауден[12] вышло к Инстербургу, «где <князь> также бедствия учинил» (Chronica nova Prutenica).

Именно из-за того, что гарнизон не справился с задачей защиты орденских земель против литовских нападений, замок «попал в немилость» к магистру. Также выяснилось, что находящийся в такой глуши, практически на границе обитаемых орденских земель, замок не в состоянии собирать достаточно средств для содержания конвента и большого гарнизона. Поэтому комтурство было упразднено с образованием на его месте пфлегерства в составе комтурства Кёнигсберг.

Хронист Виганд из Марбурга так описывает эти события «Услышав о том, что на замок Инстербург напали и землю опустошили, Генрих Дуземер[13] убрал монастырь христианский из названного замка, ибо не вносились налоги из-за опустошения земли. Так что сразу же после этого убрал монастырь (подразумевается конвент)  в Инстербурге и сменил должность [комтура, виновного в произошедшем,] на [более] низкий пост управленца, именуемого пфлегер.»

Однако со времён строительства замка в округе появляются фольварки, исполнявшие роль подсобных хозяйств для замка. Одним из первых таких фольварков был двор Альтхоф (Althof Insterburg), расположенный на берегу Прегеля в окружении лугов. В 1374 году там же упоминается и конезавод. Часть земель в пфлегерамте Инстербург магистр Ордена передавал  немецким переселенцам и свободным пруссам для ведения хозяйства. Сохранился документ от 5 июня 1376 года, по которому магистр Винрих фон Книпроде[14] передаёт 50 хуфов[15] земли в Випенингкене (Подгорное) по кульмскому праву в свободное и наследственное владение, крестьяне же обязаны были служить Ордену и отдавать часть своих доходов (Urkunden zur Geschichte des ehem. Hauptsamts Insterburg, дальше UGHI, 1).

В последующем в течении всей второй половины XIV века замок неоднократно подвергался нападениям литовцев. В 1376 году замок в ходе очередного литовского набега был сильно разрушен.

Вот как описывает эти события хронист Виганд: «В тот же год <1376 — А.К.> после праздника Святой Троицы довелось увидеть братьям королей Ольгерда и Кейстута, а с ними Свердейке <предположительно сын Ольгерда Свидригайло[16] — А.К.>. Видели [и то], как стремительно вошли [они] с войском своим в селение, Норкиттен попросту именуемое, и поделили это войско на три части. Ольгерд пошёл через мост в Норкиттен, опустошая землю Надровию, a Свердейке [двинулся] в Инстербург, где жителей застали не предупреждёнными. Возвращаясь, взяли Таплакен, а когда забрали коней с пастбища, выслали язычников вперед, чтобы устроили в замке пожар, после которого пришёл черед битвы. Брат Иоанн со своими людьми был подготовлен к обороне, но когда у него закончилась вода для гашения пламени, то выторговавши себе и своим подданным жизнь, сдался вместе с замком, и схвачен был вместе с людьми его. Свердейке, забрав коней под Инстербургом, сжёг там всё так, что никто не спасся, и пошёл дальше. И когда предместье под Таммов сжёг, повернул в Валькенау, и две дороги соединил, из ветвей срубленных деревьев сделав мост, по которому король перешёл. Жители Таммов за ним по этим гатям в погоню отправились, криком устрашая язычников, чтобы [те] убегали, 16 коней забрали и некоторых христиан из неволи вызволили. Через некоторое время христиане сели на этих коней, меж теми гатями напали на язычников и четырех убили. Ещё и в третий раз стороны между собой схватились. Приготовили язычники засаду христианам и те вынуждены были бежать на болота, бросив коней, которых язычники забрали. Также префект там убит был, душа его пусть у Господа радуется. Кроме тех, что в пламени задохнулись, 900 человек язычники в неволю забрали, и так возвратились с внушительным прибытком».

Позже замок был вновь отстроен и укреплён.

 

Реконструкция замка Инстербург в начале 15 века. А. Бахтин.

 

В то же самое время, во второй половине XIV века, замок был одним из центров, наряду с Рагнитом, откуда чаще всего совершались орденские походы в Литву. Наиболее активен в этом плане был пфлегер Инстербурга Виганд фон Бельдерсхайм[17]. В период с 1370 по 1379 года он совершил более 20 походов в Литву. В основном походы, предпринимаемые пфлегером, носили или разведывательный характер, или были предприняты с целью добычи трофеев. Иногда это были походы в составе организованного войска под предводительством кого-то из старших братьев — магистра, маршала или как минимум комтура. Закончил Виганд в должности комтура Рагнита. В 1384 году по возвращению из похода он был убит отрядом литовцев на привале.

Неоднократно останавливались в замке многочисленные гости Ордена, принимавшие участие в литовских походах. Среди них были Альбрехт III герцог Австрийский, будущий король Англии Генрих IV граф Дерби, король Чехии Иоганн Люксембургский и король Венгрии Людовик Великий и многие другие герцоги, князья и графы.

На начало XV века в земли, подчинённые Инстербургу, входили замки Инстербург, Таммов и Вальков (как укрепления); имения и посёлки Таммов (11 вольных жителей и 3 крестьян), Гарзовин (6 вольных) и Хакелверк (2 вольных и 15 крестьян).

В июле 1410 года произошло Грюнвальдское сражение, переломный момент в истории Орденского государства, с которого начался его закат. С этого времени снижается и значение замка Инстербург, служившего заграждением и опорным пунктом против литовцев.

В ходе Тринадцатилетней войны в январе 1457 году замок Инстербург был вновь захвачен, разрушен и сожжён силами поляков и Прусского союза (PrUB, JH I 14754). Упоминается Инстербург, как город, во Втором Торуньском мире (1466) среди прочих замков и городов Ордена.

Согласно ревизионному отчёту для маршала Ордена (UGHI, 9), на 1451 год в замке Инстербург имелось:

 

на кухне — 10 котлов и 1 ступка, по одной сковороде для огня и жаровни, 4 крюка для котлов, 4 кухонных ножа, 2 ёмкости для брожения, 1 тёрка;
из припасов — сушёное и солёное мясо и рыба, яйца, сало, мука и овощи;
в подвале — 18 бочек пива и ещё 6 бочек пива, 1 бочка уксуса;
в арсенале — 16 арбалетов и большое количество болтов, 10 щитов, разнообразная упряжь и защита для лошадей, разнообразные доспехи и защита для воинов, охотничьи силки и рыболовные сети;
в бане — один большой котёл.

 

Также отдельно описывается различная церковная утварь.

Вероятно именно к пфлегерству Инстербург относились расположенные в лесах Дикой пустоши заготовительные пункты, дегтярни и охотничьи сторожки. Так в начале XVI века в районе Инстербурга существовал заготовительный пункт куньих шкур, который считался местом ссылки непопулярной и неугодной знати.

29 июля 1516  года последний Великий магистр Альбрехт фон Бранденбург[18] выдал грамоту Мартину Камсвигу на открытие в Инстербурге около замка трактира.

По грамоте трактирщику выделялось полхуфа земли, луг для сенокоса и капустные грядки. На каждый участок даны подробные описания их нахождения. Ежегодно трактирщик должен был платить Ордену за это чинш в размере 6 марок и поставлять 3 жирных гуся, а также разливать в трактире замковое пиво. Ему дозволялось варить два ласта ячменного пива и третий с особого позволения пфлегера Инстербурга. Грамота была выдана в Кёнигсберге, во вторник после дня св. Якова, в 16 год (UGHI, 22).

Имеются сведения ещё об одном трактире возле замка Инстербург, появившемся гораздо раньше вышеупомянутого. Во второй половине XIV века, до 1370 года, маршалом Хеннингом Шиндекопфом[19] был пожалован Паулю фон Ведриху трактир в Инстербурге. Располагался он за рекой Ангерапп, у моста. Хозяин трактира имел право на пивоварение. Есть упоминания о том, что в 1483 году магистр Мартин Трухзес фон Ветцхаузен[20] подтвердил дарственную маршала на этот трактир. Однако в доступных источниках подтверждающих это грамот или писем не нашлось. Лишь позднее упоминание этого трактира, уже называемого Пэнгервиц, есть в грамоте герцога Альбрехта Гансу фон Энтцбеку на пожалование земель и привилегий (UGHI, 71).

Немного о самом замке Инстербург и его внутренних помещениях.

 

замок инстербург
Вид на постройки форбурга и башню Пайнтурм. Почтовая открытка, Конец 19- начало 20 века.

 

Основной постройкой был четырёхфлигельный хохбург, с длиной стены по внешней стороне 43 метра, что соответствует 10 рутам[21]. В остальном крылья замка были разной ширины и соответственно длины с внутренней стороны. Лишь под северо-восточным и юго-восточным крылом существовали подвалы. Самым большим было юго-западное крыло, наружной шириной около 10 метров в целом и внутренней 8,7 метров. Штайнбрехт предположительно размещает в нём замковую капеллу. В свою очередь Торбус предполагает, что капелла располагалась в юго-восточном крыле. Юго-восточное и северо-восточное крыло имеют общую фронтальную стену, оба внутренней шириной 6 метров. И самое маленькое и узкое северо-западное крыло было 5 метров. В нём были устроены ворота. По всему периметру внутреннего двора проходила крытая галерея. В центре двора был колодец. В связи с многочисленными перестройками трудно представить изначальное расположение помещений в хохбурге. До уровня цокольного этажа стены были выложены из валунов и полевых камней, дальше идёт кирпичная готическая кладка. Под самой крышей по наружному периметру стен проходил оборонительный ход с бойницами и люками. На внешней стене юго-восточного крыла, на уровне основного этажа, существовал переход к данцкеру, стоявшему на берегу пруда.

 

Вид на здание хохбурга и ворота во внутренний двор. Начало 20 века. Польский государственный архив.

 

Форбург примыкал к замку с северо-запада и был около 100 метров в длину. Практически по всему периметру располагались различные вспомогательные и хозяйственные постройки. Въездные ворота были в середине юго-западной части форбурга. С северо-западной части форбург по углам ограничивался двумя круглыми башнями. Западная, построенная около 1400 года называлась Пайнтурм/Peinturm. С внешней стороны форбурга, с юга, к нему примыкали жилые и хозяйственные постройки, также огороженные оборонительной стеной. Также с южной стороны вдоль хохбурга и форбурга проходил водный ров.

 

Башня Пайнтурм, вид с внешней стороны. 1930-е гг.

 

С секуляризацией Ордена и становлением герцогства Пруссия пфлегерство Инстербург было преобразовано в главное управление (амт), одно из самых крупных. С этого момента начинается расцвет Инстербурга. Поселение у замка получает городские права. Город развивается и растёт, получая разнообразные привилегии, которые можно проследить по жалованным грамотам того периода. Но об этом — в другой истории.

 

Вид на юго-восточное и северо-восточное крыло хохбурга с внешней стороны. 1930-е гг. В правом нижнем углу виден памятник уланам 12 Литовского уланского полка работы скульптора Станислауса Кауэра.

 

Вид на замок с Мельничного (Замкового) пруда. 1930-е гг.

 

 

 

 

Примечания:

1. Виганд из Марбурга (Wigand von Marburg) — немецкий историк и герольд Тевтонского ордена. Автор хроники «Chronica nova Prutenica» (Новая прусская хроника), написанной рифмованной прозой на средневерхненемецком языке и охватывающей период с 1293 по 1394 годы

2. Штайнбрехт Конрад (Conrad Steinbrecht, 1849—1923) — немецкий архитектор, историк и реставратор, на протяжении почти 20 лет руководил восстановительными работами в замке Мариенбург, предварительно изучив архитектурные особенности орденских замков Пруссии.

3. Пётр из Дусбурга (Peter von Dusburg) — брат-священник Тевтонского ордена XIV века, создавший «Хронику земли Прусской» на латинском языке, освещающую события XIII — первой четверти XIV века.

4. Йоханнес Фойт (Johannes Voigt, 1786-1863) — прусский историк и архивариус, автор многочисленных работ по средневековой истории Пруссии, директор Кёнигсбергского архива.

5. Лукас Давид (Lukas David, 1503-1583) — прусский историк, автор восьмитомной «Preussische Chronik» (Прусской хроники).

6. Надровия — историческая область Пруссии, заселенная прусским племенем надровов, от которого и получила своё название. Ныне практически полностью расположена на территории Калининградской области, лишь небольшая южная часть принадлежит Польше.

7. Дитрих фон Лиделау (Dietrich von Lödla/Liedelau) — фогт Замланда в 1274 — 1292 гг., совершивший несколько походов против пруссов.

8. Великая пустошь — огромный лесной массив на востоке Пруссии, включающий себя несколько лесов, сохранившимися из которых являются Беловежская пуща, Борецкая пуща и Роминтская пуща.

9. Комтур — орденский чиновник, председатель конвента и руководитель комтурства, наделённый всеми видами власти. Комтурство в свою очередь состояло из нескольких районов — пфлегерств и фогтств. Пфлегер (попечитель) — орденский чиновник в небольшом замке, управляющий близлежащим районом и входящий в состав конвента комтурства.

10. Комтурский замок (конвентхаус) — главный замок в комтурстве, являющийся резиденцией комтура и местом сбора конвента. В целом это и тип орденского замка как объекта архитектуры, представляющий собой мощное квадратное в плане укрепление — хохбург, в котором располагалась капелла, зал для собраний конвента, столовая и спальня, порой с высокой башней — бергфридом, окружённый оборонительными стенами — пархамом и имевшим предзамковое укрепление — форбург, на котором располагались различные хозпостройки.

11. Ольгерд и Кейстут — Ольгерд (около 1296 — 24 мая 1377) —  великий князь литовский, сын Гедимина, брат Кейстута, в период своего правления с 1345 по 1377 годы значительно расширивший границы государства.
Кейстут (ок. 1297 — 15 августа 1382) — великий князь литовский (1381—1382), князь трокский (1337—1382), сын Гедимина, брат и фактический соправитель Ольгерда.

12. Грауден — лес, располагавшийся на границе нынешних Неманского, Славского и Черняховского районов Калининградской области.

13. Генрих Дуземер (Heinrich Dusemer von Arfberg, ок. 1280 — 1353) — 21-й великий магистр Тевтонского ордена с 1345 по 1351 год.

14. Винрих фон Книпроде (Winrich von Kniprode, ок. 1310 — 24 июня 1382) — 22-й великий магистр Тевтонского ордена с 1351 по 1382 год. На правление Винриха фон Книпроде, продолжавшееся наиболее долгое время в истории Ордена, пришёлся расцвет Тевтонского ордена

15. Хуф — средневековая мера площади, 1 кульмский хуф = 16,7 га.

16. Свидригайло (1370-е — 10 февраля 1452) — литовский князь, сын великого князя литовского Ольгерда Гедиминовича, великий князь литовский в 1430-1432 гг.

17. Виганд фон Бельдерсхайм (Wigand von Beldersheim, неизв. — май 1384) — брат-рыцарь Тевтонского ордена, был кумпаном фогта Замланда (1370), пфлегером Инстербурга (1370-1379) и комтуром Рагнита (1380-1384). Погиб при возвращении из литовского похода.

18. Альбрехт фон Бранденбург (Albrecht von Brandenburg-Ansbach,17 мая 1490 — 20 марта 1568) — последний великий магистр Тевтонского ордена и первый герцог Пруссии.

19. Хеннинг Шиндекопф (Henning Johann Schindekopf,1330 — 17 февраля 1370) — брат-рыцарь Тевтонского ордена, маршал и комтур Кёнигсберга, погиб в битве при Рудау.

20. Мартин Трухзес фон Ветцхаузен (Martin Truchsess von Wetzhausen, 1435 — 3 января 1489) — 34-й великий магистр Тевтонского ордена с 1477 по 1489 год.

21. Рут — немецкая мера длины, 1 рут = 4,4 метра.

 

Список источников:

GStA PK, XX. HA, OBA.

Scriptores Rerum Prussicarum. Die Geschichtsquellen der Preussischen Vorzeit bis zum Untergange der Ordensherrschaft. Erster Band. Hrsg. Theodor Hirsch, Max Töppen, Ernst Strehlke.Leipzig: Verlag von S. Hirzel, 1861.

Scriptores Rerum Prussicarum. Die Geschichtsquellen der Preussischen Vorzeit bis zum Untergange der Ordensherrschaft. Zweiter Band. Hrsg. Theodor Hirsch, Max Töppen, Ernst Strehlke. Frankfurt am Main: Minerva, 1965.

Urkunden zur Geschichte des ehem. Hauptsamts Insterburg. Gefertigt durch Dr. Hans Kiewning und Max Lukat; Herausgegeben durch A. Horn und Paul Horn. Insterburg: Eugen Herbst, 1895-1896. (UGHI)

Boetticher A. Die Bau- und Kunstdenkmäler der Provinz Ostpreußen. Heft V: Litauen. Königsberg, 1895.

Clasen K. Die mittelalterliche Kunst im Gebiete des Deutschordensstaates Preußen. Bd. I: Die Burgbauten. Frankfurt/Main: Weidlich, 1979.

Hennig A. Topographisch-historische Beschreibung der Stadt Insterburg. Königsberg: Kanter, 1794.

Herrmann C. Mittelalterliche Architektur im Preußenland: Untersuchungen zur Frage der Kunstlandschaft und -geographie. Petersberg: Michael Imhof Verlag, 2007.

Steinbrecht C. Die Ordensburgen der Hochmeisterzeit in Preussen: Bau-Aufnahmen und baugeschichtliche Würdigung der noch vorhandenen Burgen und bedeutenderen Burg-Reste des Ordens in Preussen aus der Zeit von 1310 bis zum Ende der Ordens-Herrschaft. Berlin: Verlag von Julius Springer, 1920.

Torbus T. Die Konventsburgen im Deutschordensland Preußen. München: Oklenbourg, 1998.

Weber L. Preussen vor 500 Jahren in culturhistorischer, statistischer und militairischer Beziehung nebst Special-Geographie. Danzig: In Commission bei Theodor Bertling, 1878.

Weise E. Der Zweite Thorner Vertrages von 19. october 1466 // Jahrbuch der Albertus Universität zu Königsberg. Band XXII. Berlin: Duncker & Humblot, 1972.

Виганд из Марбурга. Новая прусская хроника. М.: Русская панорама, 2014.

Пётр из Дусбурга. Хроника земли Прусской. М.: Ладомир, 1997.

 

 

 

Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно. ч. 2

Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно. ч. 2

 

Герда Янихен, урождённая Гесснер

Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно. Часть 2.

 

Когда мы вновь проходили мимо леса, то увидели штатских русских, хлопотавших вокруг разведённого костра. Невдалеке, на пожухлой прошлогодней траве паслось большое стадо немецких коров. Заприметив нас, русские помахали нам рукой, призывая подойти поближе. Нас охватил страх, и мы хотели убежать, но за нами побежал некий мальчик, лет двенадцати, и на ломаном немецком языке прокричал: “Фрау, ты уметь делать из коровы молоко? Тогда помоги! Ты тоже можешь пить много молока для своего ребёнка!” Наша нужда заставила нас забыть о страхах. Мы готовы были осмелиться помочь им, если взамен действительно получим молоко для собственных детей. На одной из русских конных телег лежали новорождённые телята, а другая была заставлена молочными бидонами. На костре, на большой сковороде, жарилась картошка. Благодаря мальчику мы сумели найти общий язык с остальными. Нам вручили вёдра и мы стали доить коров, а закончив с этим, могли выпить столько молока, сколько душе угодно. Нам также разрешили съесть немного хлеба и оставшуюся часть жареной картошки. Затем мы наполнили молоком все бутылки, горшки и прочие ёмкости, что были у нас при себе. Наши сердца переполняла благодарность. Этим четверым русским и самим-то нечего было есть кроме этой картошки и молока. Ту пайку хлеба, которой они поделились с нами, им выделяла армия. В их задачу входило перегнать наших коров в Россию в качестве трофея. После жуткой бессонной ночи и весьма большой для нас трапезы нам очень хотелось полежать и отдохнуть, но вместо этого пришлось двигаться дальше…

Велау остался позади. В открытом поле нам встретились какие-то развалины с крытой пристройкой, которая, как нам показалось, могла предоставить нам некоторую защиту от непогоды. В руинах мы выискивали доски, прутья и прочие предметы, которыми можно было заложить дверной проём и окна, в которых отсутствовали стёкла. Для нас, женщин, это была тяжёлая работа, и мы настолько переутомились, что уже не смогли бы идти дальше. Таким образом, мы решили переночевать здесь. Внутреннее пространство было не больше беседки и это вселяло надежду на то, что мы сможем согреть его теплом собственных тел. Чтобы не привлекать лишнего внимания мы развели маленький костёр прямо в руинах и приготовили суп из манки с молоком. Затем все вместе мы спрятались в маленьком помещении. Половина сидя, а половина полулёжа – так как места не хватало – мы один за другим заснули. Ночью на нас наткнулись два советских солдата. Но увидев, что среди нас нет немецких мужчин, ушли. При этом они восстановили за собой дверь, которую бесцеремонно взломали.

Минула ещё одна ночь. Хотя руки и ноги ныли, но сон укрепил нас для дальнейшего похода. По узкой деревенской дороге нам навстречу двигалась автоколонна. Нам пришлось вплотную прижаться к обочине, чтобы пропустить её. В этот момент свисавшие со столбов телефонные провода спутались с колёсами моей коляски. Я не могла двинуться ни вперёд, ни назад. Машины загудели, солдаты заругались и явно стали сыпать угрозами. Наконец мне силой удалось оттащить коляску в сторону. При этом у неё отвалилось переднее колесо. Водитель первого грузовика непрерывно ругался, так как ему не было видно, что моя коляска запуталась в проводах, и ему казалось, что я просто не желаю уходить с дороги. Остановился последний из грузовиков колонны. Мои родственники тем временем уже успели уйти далеко. Из остановившегося грузовика раздался крик русского: “Фрау, давай! Фрау, давай скорее!” Я едва осмеливалась поднять глаза от страха. Больше всего мне хотелось громко закричать. Фраза: “Фрау, давай!” обычно означала только ужасные вещи. Русский спросил: “Ну, фрау, не хочешь хлеба для своего ребёнка?” Лишь после этого я посмотрела на него. Из машины высунулся пожилой солдат и вручил мне кубик немецкой «Санеллы» [маргарин для выпечки]* и маленькую буханку хлеба, после чего поехал дальше. Я буквально оцепенела; в голове проносились мысли, что ведь они запросто могли затащить меня к себе в машину, и я никогда бы больше не увидела своих детей. Глядя на маргарин и хлеб, я облокотилась на росшее около дороги деверево и подождала, когда моё сердце хоть немного успокоится. После этого я переставила одно из задних колёс коляски на место потерянного и покатила её дальше как садовую тачку. В течение дня у меня невыносимо болели руки, потому как приподнимать и толкать вперёд коляску, оказалось крайне утомительно.

Вечером мы добрались до небольшого городка. Издалека мы заприметили неповреждённые дома, а также деревянные ворота в виде арки, знак того, что здесь расквартировалось некое армейское подразделение. Ворота были украшены флагами, а посередине висел портрет Сталина. Как я уже говорила, один из встреченных нами русских из лучших побуждений посоветовал нам останавливаться на ночь рядом с крупными воинскими частями, потому как мы там оказывались в большей безопасности. И поэтому мы решили, что проведём тут ночь. Но здесь всё оказалось иначе: солдаты бросились нам навстречу и стали охотиться на нас по улицам как на бешеных собак. Наконец мы очутились в сарае, в котором уже находилось несколько немецких женщин и детей. Одна стена у сарая отсутствовала, а вместо неё были навалены тюки с соломой.

Мы были рады видеть немцев, и, в конце концов, нашли себе в соломе место, где рассчитывали отдохнуть. Но вскоре нам стало понятно, насколько сварливы и коварны наши соотечественники. Никто из них не желал, чтобы рядом с ним находились молодые женщины. “Уходите… здесь нет места для вас… вы только привлекаете русских!” Эти возгласы раздавались снова и снова. Мы были напуганы и не могли понять, почему должны привлекать русских. Мы и сами их боялись. Чтобы выглядеть старше и уродливее, мы прикрывали лица волосами, обвязывали голову шарфами, пачкали себе лица, морщили лбы и даже конструировали горбы на спину. Мы делали всё, чтобы стать как можно безобразнее. Но мы не обижались на соотечественников. Просто складывалось впечатление, что все сошли с ума. В сгустившемся полумраке я уложила своих детей и легла между ними, ожидая когда они заснут. Но когда окончательно стемнело начался кромешный ад. Здесь мы были лёгкой добычей для русских. Они ходили с фонариками и выбирали себе молоденьких женщин. При этом, чтобы мы не имели возможности сопротивляться, они тыкали нам в лица и глаза пучками соломы, так как нам в этом случае приходилось использовать свои руки для их защиты. Отползти тоже не было никакой возможности, поскольку мы лежали впритык друг к другу. И тут моей бабушке пришла в голову хорошая идея: она притянула меня к себе и я свернулась калачиком под её юбкой между ног, а она дополнительно накрыла себя найденным шерстяным одеялом. Дети поместились рядом. Благодаря этому я была спасена до конца ночи. Ещё до того как рассвело, нас выпустили из сарая. Нас охватила подавленность и отчаяние. Если наша жизнь будет такой и дальше, то мы погибли. Но нас не оставляла надежда добраться до дома. По дороге мы часто встречали брошенные и сломанные коляски. Чаще всего они валялись в придорожных канавах или на прилегающих полях. Даже не хотелось и думать о судьбах их владельцев. Однако для меня это была возможность найти подходящее колесо для моей собственной коляски и однажды мне повезло. Мне нужно было только одно, но я прихватила ещё одно в качестве запасного.

Большую часть времени дети спали. Я часто задавалась вопросом, как долго они продержатся. Их меленькие измождённые лица, покрытые уличной пылью, избороздили дорожки слёз. Вода сама по себе встречалась довольно редко, а водопроводная вода так и вовсе была недоступна. В воронках, где она скапливалась, валялись трупы коров, лошадей или собак, и даже трупы людей, которые русские, вероятно, посбрасывали туда с дороги. Питьевую воду мы могли получить только от русских. Голод причинял мучения, но жажда была намного хуже. Наше положение становилось всё более безнадёжным. Для матери не может быть больших душевных страданий, чем видеть, как её дети увядают от истощения.

Чтобы как-то их поддержать, мы были вынуждены посещать дома, в которых поселились русские. Иногда нам везло, и нам встречались хорошие люди. Другие наоборот издевались, ругались на нас и прогоняли не дав ни капли воды. Особенно жестокими к нам были монголы и татары. Они почти всегда нападали на нас при встрече. То, как они с нами обращались, слишком ужасно, чтобы здесь описывать. Эти люди причиняли нам невыразимый позор и унижение. Временами у нас пропадало желание жить, и только вид наших детей спасал нас от самоубийства.

Около Норкиттена (Norkitten, сейчас Междуречье — посёлок на берегу Преголи примерно в 20 км к западу от Черняховска. — admin) мы заметили на некотором расстоянии стадо коров. Нам очень хотелось, чтобы их пасли те же самые люди, что недавно поделились с нами молоком. Чтобы дойти до них, нам пришлось сделать небольшой крюк. Нам повезло, так как это были именно они. Они сразу узнали нас и помахали нам рукой. Мы снова помогли им с дойкой, получив за это много молока, немного масла и хлеба для детей. Русский мальчишка сказал нам, где они собираются остановиться в следующий раз. Нам нужно было сделать так, чтобы встретить их снова. К тому же они собирались гнать стадо через Инстербург. Нам повезло встретить их ещё два раза. Я уверена, что полученное от них молоко фактически спасло наших детей. В самом Норкиттене всё ещё оставались немецкие семьи. Они жили плохо, но приютили нас на одну ночь. Также в посёлке было и много русских. Нас поразило то, что всё прошло мирно, и это зародило в нас робкую надежду на будущее.

Говоривший по-немецки офицер рассказал нам, что русские солдаты могли делать с немецкими женщинами всё что пожелают в течение трёх дней, но теперь это запрещено. Мы не должны больше бояться и звать на помощь. Если это услышит командир, то тот, кто нас домогается будет наказан. По этому поводу нам снова сказали, что мы должны останавливаться только там, где расквартировано подразделение с офицерами. Я тут же вспомнила ту ночь, когда мы также думали о том, что находимся в безопасности рядом с воинской частью, а в результате с нами столь гнусно обошлись. Я поведала офицеру об этом кошмарном опыте, на что он сказал: «Плохой командир… Сталин запретил насиловать!» Он пожелал выяснить, кем был командир того подразделения и собирался доложить об этом. Для нас это было слабое утешение и нам не верилось, что в будущем к нам станут относиться с большей человечностью. В результате мы получили здесь муку и крупу. Первое и второе очень сильно пахли бензином, но мы с благодарностью приняли этот дар. На ближайшие несколько часов у нас было хоть что-то съедобное.

Наши дневные переходы становились всё короче и короче. Мы постоянно останавливались на отдых. Усталые и обессиленные мы тащились километр за километром. Пустые дома уже практически не попадались. Если даже и попадалось уединённое строение, то внутри оно было полно грязи и фекалий, так что мы не могли там заночевать.

Подойдя к нашему родному Инстербургу мы задавались тревожными вопросами. А что нас ждёт на месте? Разве наши дома не будут заняты русскими? Впустят ли нас вообще? Найдём ли мы наше имущество? Есть ли у нас вообще ещё дом?

Издали нашему взору предстала колокольня Меланктон-кирхи (протестантская кирха, построенная в 1911 году на бывшей Цигельштрассе, сейчас ул. Победы; здание практически не сохранилось. — admin). Нас охватило чувство радости, но также не покидали и сомнения. Мы невольно прибавили шаг. Никто не проронил и слова ибо их затопили слёзы. Наконец мы оказались в Инстербурге. При виде разрушенного города и чужих этому городу людей, наши сердца пронзила острая боль. Быстро стало понятно, что нам не суждено найти пристанища в самом городе. Все целые дома были заняты русскими. На улицах было много военных. В надежде, что ещё свободен дом моих родителей, мы отправились в Шприндт. Казармы на Каралененском шоссе были невредимы. Длинная улица выглядела как и раньше, только гулявшие по ней солдаты были облачены уже в другую форму и вели себя по-другому.

Вскоре мы стояли перед родительским домом и видели, что в нём также уже поселились русские со своими семьями. Они даже не позволили нам заглянуть внутрь. Мы попытались объяснить им, что этот дом принадлежит моей матери и когда новая хозяйка поняла это, то стала угрожать кулаками и закричала: «Вы фашисты… вы капиталисты… идите к чёрту!»

Мама разрыдалась. В саду расцвели первые подснежники и через забор мне удалось сорвать несколько штук, которые я вложила маме в руку. С тяжёлым сердцем мы пошли дальше. В Каралене у моих бабушки и дедушки был свой земельный участок. Это вселяло немного надежды. Однако это удлиняло наш маршрут ещё на 12 километров. Ещё до наступления темноты мы добрались до Каралене, места моего рождения.

Наша призрачная надежда нас не подвела, дом оказался не занят. Всё выглядело очень запущенным. Во дворе лежала дохлая лошадь и повсюду были разбросаны дедушкины улья, коих было около сотни, но мы хотя бы могли остаться здесь. Соседние дома также пустовали. В доме Хейнемана остались три старые женщины, но об этом мы узнали уже позже.

Первым делом мы обследовали весь дом снизу доверху. Затем расчистили себе угол, вытащили из сарая солому и устроили себе там ночлег. Быстро сгустились сумерки. Мы даже не удосужились сварить себе водянистый суп и тут же прямо голодные легли спать. Но несмотря на то, что мы совершенно выбились из сил, никто не мог уснуть. Все думали о грядущем дне. Мы гораздо радостнее представляли себе возвращение домой, но теперь будущее нам казалось полным грозовых туч.

В нашей жизни наступил новый этап. Посредством примитивных инструментов мы сначала вычистили изнутри дом. Перед этим мы убрали со двора дохлую лошадь. При помощи сделанных из проволоки петель мы оттащили её подальше в поле и присыпали землёй. Чтобы хоть как-то привести дом в порядок нам потребовалось несколько дней. Мы прочесали все близлежащие усадьбы и собрали всё, что могло оказаться нам полезным. Почти всё, что мы находили, оказалось в той или иной степени повреждено — вёдра, горшки, оконные стёкла, щётки, метлы, посуда, кофемолки и предметы мебели. В конце концов нашли весьма много. При помощи песка и битого кирпича удалось всё отчистить. Из древесной золы сотворили щёлочь для мытья.

В погребе обнаружилась картошка. Нас особенно обрадовала эта находка, означавшая, что мы теперь ежедневно могли готовить себе горячий обед. В углу сада была выкопана известковая яма. Известью мы побелили стены обитаемых нами комнат. У нас пока не имелось для этого щёток, но мы вполне справились мётлами. После этого окружавшее нас пространство снова стало выглядеть чистым. Перед уходом из дома тётя Ханна закопала свой фарфор и теперь мы нашли его в целости и сохранности. Повсюду рос ревень и молодая крапива и благодаря им мы смогли разнообразить наше меню. В поле мы насобирали свекловичного кагата, который стал для нас ценным дополнением к рациону. Чего только, оказывается, можно сделать из того, что мы всегда рассматривали как корм для скота!

Почти каждый проходивший мимо нашего дома русский заглядывал к нам. Мы часто испытывали страх оттого, что они отберут у нас наши примитивные инструменты. Рядом с кухней располагалась большая кладовка, в которой была маленькая дверца и короткая лестница, ведшая в погреб. Мы скрывались там, когда возникала угроза для молодых девушек. Иногда мы проводили в этом укрытии по многу часов. Однажды явился офицер. Он был довольно дружелюбен и говорил по-немецки. Он даже ругал своих солдат за то, что те преследовали немецких девушек. Мы пожаловались ему на наши страдания, на что он ответил, что мы можем отгонять их палками. Он оставался у нас дома около двух часов и мы прониклись к нему доверием. Постепенно все вернулись к своей работе. Я осталась у кровати спящей дочери. Внезапно офицер встал, закрыл доселе открытую дверь, и повернул ключ. Я застыла, увидев как он оголяет нижнюю часть своего тела и идёт ко мне. Я отчаянно закричала и ринулась к двери. Офицер выхватил свой пистолет, навёл его на меня и сказал: «Будешь кричать… Я выстрелю!» Я ему ответила, что он может спокойно стрелять и тогда для меня, по крайней мере, весь этот кошмар наконец-то закончится. Моя родня, видимо, услышала это и стала звать снаружи, и колотить в дверь. Я снова попыталась добраться до двери и отпереть её, а офицер замахнулся пистолетом, чтобы ударить меня. Я пригнулась и удар пришёлся по дверной раме, что ещё сильнее разозлило его. Он замахнулся ещё раз и ударил мне по лицу. После этого он отпер дверь и спешно удалился. Моё лицо распухло, была разбита губа, и в довершении всего я лишилась двух зубов. Мои дети дрожали и плакали не в силах успокоиться. Никто из нас не заподозрил бы такую подлость в этом человеке.

Солдаты же продолжали приходить. Не все они относились к нам плохо, среди них было много хороших людей. Так мимо нас ежедневно проезжала гужевая повозка с молочными бидонами. Однажды она остановилась напротив нашего дома и на кухню зашёл кучерявый солдат, попросивший у меня ведро. Я не хотела его давать, но он со смехом сам схватил его, выплеснул на улицу находившуюся в нём питьевую воду и побрёл к своей телеге. Я бессильно выругалась. Однако я была поражена, когда увидела как он наполнил это ведро молоком из бидона и принёс нам. После этого он быстро уехал. Мы стали очень подозрительны и гадали, не отравлено ли молоко. Как никак, а поведение этого солдата было довольно странным. Наконец бабушка попробовала молоко и сказала, что если даже и умрёт, то это станет для неё искуплением. Впрочем молоко оказалось идеально свежим. После этого нам ежедневно привозили не только его, но даже и  сливки. Однажды этот солдат явился в необычное для него время. Он попросил меня пойти с ним, чтобы показать где он спрятал мешок пшеницы. Я испугалась, посчитав, что он хочет получить от меня свою награду, придумав столь витиеватый повод, и поэтому спросила его, почему он сразу не принёс этот мешок. Тогда он приложил руку к своему сердцу и сказал, что не собирается требовать от меня то, о чём я подумала. Он бы и сам принёс пшеницу, но поскольку водить дружбу с немцами было строго запрещено, то ему пришлось спрятать её. Его товарищи также не должны были ничего знать об этом. Если я боюсь, то пусть кто-то ещё пойдёт вместе со мной. Я позвала тётю Ханну. Солдат пошёл вперёд, раздвинул куст виноградной лозы возле одного из домов, показал на мешок, и скрылся. Мы с тётей Ханной попытались перенести его вручную, но наших сил не хватало. И тут в куче старого хлама мы обнаружили санки, на которые взгромоздили мешок и с большим трудом оттащили его домой. Спустя несколько дней таким же путём мы получили и мешок ячменя. Ещё нам недоставало соли, и наш тайный друг принёс нам примерно три фунта обёрнутой в ткань кусковой соли грубого помола, больше похожей на соду. Мы её растворяли в воде и добавляли в наши блюда, так как в кусочках попадалось много маленьких чёрных камушков.

Наш молочный донор сказал нам, что сам живёт в Тракиннене (Trakinnen, сейчас не существует. — admin), и там есть старый дедушка, который пишет для русских портреты. Дальнейшие расспросы показали, что это был мой дядя Отто, художник. Русские думали, что он уже очень стар, но на самом деле он ловко маскировал свой возраст, чтобы не попасть в лагерь. Он носил длинные волосы до плеч и бороду, и ходил опираясь на клюку.

В то время в Каралене и вокруг него было много русских. Они почти каждую ночь стучались в окна и двери, пробуждая нас ото сна. Нам приходилось открывать, поскольку в противном случае их попросту бы выломали. Искали скрывавшихся немецких солдат. Чаще всего после обыска русские уходили.

Поскольку из-за этого мы ночью не высыпались, то наш русский друг вызвался оберегать нас в это время суток. Для этого мы поставили ему рядом с дверью кровать. Каждый вечер он вместе со своей винтовкой приходил к нам домой. Когда же приходили другие русские, он прогонял их, говоря, что караулит нас по приказу командира. Мы же, якобы, работали в его роте и ночью нас нельзя тревожить. Нам было удивительно, что ему верили на слово. Иногда возникала громкая дискуссия, но все нарушители спроваживались не побеспокоив нас.
И вот война закончилась. Неприязнь русских к немцам и их враждебное отношение заметно ослабли. На протяжении нескольких недель мы жили довольно мирно. Днём мы мололи пшеницу в кофемолках, что само по себе было непростой работёнкой. Из получившейся грубой муки варили кашу и делали жидкое тесто, из которого, в свою очередь, пекли лепёшки. На вкус они были как хлеб. Когда получали молоко, то из муки более тонкого помола готовили молочный суп с клёцками.

Дядя Отто, с которым мы уже успели связаться, изготовил для нас тёрку из куска старого водосточного желоба. При помощи гвоздя он изнутри пробил в нём дырки, благодаря чему с внешней закруглённой поверхности образовались зубцы, как у обычной магазинной тёрки. Теперь мы могли натирать картошку и, прежде всего, перерабатывать сахарную свеклу в сироп. Её мякоть мы смешивали с мукой и запекали в духовке. Этим совершенно неведомым мне доселе блюдом мы и наслаждались, наполняя им свои желудки.

В некоторых садах кое-где рос ещё посеянный с прошлого года салат. Мы смешивали его с ревенем и сиропом, а если у нас водились сливки, то со сливками и ревенем.

Однажды наш русский друг подстрелил оленя и вскоре у нас была роскошная трапеза.

В остальном наша жизнь протекала как у первобытных людей. Когда после долгих и тщетных поисков мы, во многом случайно, нашли иголку для шитья, то обращались с ней как с настоящей драгоценностью. После каждого использования — только бы не сломалась — её бережно упаковывали и хранили. На чердаке мы обнаружили старый ткацкий станок, а также несколько мотков пряжи и кусков шерсти. Чтобы иметь возможность шить пряжей, мы пропускали каждую нить через комок пчелиного воска, который предварительно согревали в своих руках. Несколько недель мы собирали различные обрывки ткани. К примеру, мы снимали обивку с мягкой мебели или подбирали отдельные лоскуты, которые затем кусочек за кусочком сшивали в пёстрые одеяла. Их делали двойными, дабы они могли удерживать ночью тепло. Детская одежда также состояла из всевозможных деталей старой одежды. В здании семинарии нашлись грязные и мятые географические карты. При ближайшем рассмотрении мы обнаружили, что крапивная ткань, на которую они были наклеены, может быть легко удалена с поверхности бумаги. Дома я отмачивала карты в чане, соскабливала бумагу и раскладывала ткань на солнце. Таким образом я получила несколько метров этой ткани, которую превратила в постельное бельё для своих детей. Из Кёнигсберга я принесла одно шерстяное одеяло. Второе мне пришлось на обратном пути выбросить, когда сломалось одно из колёс у моей коляски, и нагрузка стала слишком большой. Отделив от него кусок, я сшила две подушки. Оставшейся части ещё вполне хватало, чтобы укрываться. Каждый заброшенный дом был богат на птичьи перья. Русские распарывали пружинные кровати и забирали обивку. Поскольку в домах из-за отсутствия окон образовывалась постоянная тяга, сквозняк аккуратно сметал все перья по углам. Там я их и находила, чтобы использовать в качестве набивки для детских кроваток.

Из валявшихся повсюду мешков мы сделали себе тюфяки. Один тип мешков был особенно востребован у нас, а именно тот, который можно было распустить. Из полученной таким образом белой нити мы вязали чулки и фуфайки. В качестве вязальных спиц использовались старые велосипедные спицы. Поломанных велосипедов валялось по округе предостаточно. Русские сначала катались на них, а потом выбрасывали. Наша обувь полностью пришла в негодность и нам пришлось делать новую. В юности, состоя в молодёжной группе, я научилась делать из обрывков ткани тапочки для больницы. Теперь эти знания принесли нам пользу. Мы сшивали вместе узкие ленты ткани и заплетали их в длинные косички, которые затем пришивали к обтянутой тканью картонной подошве. Верхняя часть натягивалась на деревянную планку, под которую подкладывали стельку. Выступающие края затем плотно стягивались и сшивались. После этого подошву сшивали вывернутыми наружу косичками. Для изготовления обуви лучше всего подходили старые военные шинели. В усадьбах, к тому же, встречались деревянные планки любых размеров. Возможно, что раньше в крестьянских подворьях обувь также делали сами, как и мы сейчас. Однако для наших детей таковых не находилось. Для них их делал наш русский друг. На протяжении трёх лет, зимой и летом, мы гуляли в подобных туфлях.

Однако нас беспокоила ещё одна проблема: наша единственная расчёска теряла зуб за зубом. У дяди Отто был помощник, который изготовлял гребни из олова. Они были не так хороши, как обычные, но благодаря им всё же можно было ухаживать за волосами.

Наша занятость была постоянной. Многие солдаты приносили нам свои вещи и униформу для стирки и глажки. Для этого они снабжали нас мылом и стиральным порошком. Поскольку мы пользовались ими экономно, то у нас даже оставалось немного и для собственных нужд.

Временами приезжали машины со старшими офицерами, которые хотели, чтобы мы приготовили для них еду. Нам нравилось это делать, ибо нам всегда оставалось что-то со стола. Впрочем и здесь мы иногда испытывали досаду и волнение, поскольку временами кто-то хотел воспользоваться нашим гостеприимством сверх меры.

Мы понемногу осваивали русский язык, сойдясь на том, что с русскими нужно вести себя понаглее. У большинства солдат ум был как у маленьких детей. Вначале они пытались самоутвердиться, и если им это удавалось, то они становились дерзкими и агрессивными. Но едва они сталкивались с энергичным сопротивлением, то тут же теряли интерес и пасовали.

Неожиданно всё вокруг нас стихло. Мы больше не видели тех лиц, к которым успели привыкнуть. Их место заняли штатские люди. Мы оказались без работы, и нужда снова постучалась к нам в дверь.

 

Перевод:  Евгений Стюарт

 

* Квадратными скобками [***] помечены примечания переводчика

 

Источник: Insterburger brief № 9/10, 11/12  1974; 1/2, 3/4, 5/6, 7/8, 9/10, 11/12  1975; 1/2, 3/4  1976.

 

Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно. ч. 1.

Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно. ч. 3

Из Шприндта в Кёнигсберг и обратно. ч. 4

 

 

 

Память и памятники Грюнвальдского сражения в Пруссии

Память и памятники Грюнвальдского сражения в Пруссии

«В первой же стычке магистр, маршал и комтуры
всего Тевтонского ордена были убиты»
Хроника конфликта Владислава, короля Польши,
с крестоносцами в год Христов 1410

 

 

грюнвальдская битва
Грюнвальдская битва. Иллюстрация из рукописи «Хроника Пруссии» (Cronica der Preussen) Генриха фон Редена. 1620-е г.г.

Грюнвальдская битва — сражение Великой войны 1409–11 годов, произошедшее 15 июля 1410 года. Объединённое войско Королевства Польского и Великого княжества Литовского под предводительством польского короля Владислава II Ягайло и великого князя литовского Витовта одержало в нем решающую победу над войском Тевтонского ордена.

Битва состоялась на территории государства Тевтонского ордена в местности, расположенной между деревнями Грюнвальд (на западе), Танненберг (на северо-востоке) и Людвигсдорф (на юге), в настоящее время находящимися на территории Польши (примерно в 10 км к юго-западу от г. Ольштынек).

Общую численность войск, принимавших участие в битве, определить сложно. Точных данных нет, а историки, в силу национальной принадлежности и политических мотивов, зачастую необъективны. Предположительная численность польско-литовского войска составляла от 20 до 27 тысяч человек, тевтонского — 12–19 тысяч.

Потери Ордена в сражении были очень велики — около трети тевтонской армии пало на поле боя, значительное число рыцарей попало в плен. Трудно подсчитать общее число павших, известно, что более 200 рыцарей приняли смерть на поле Грюнвальдской битвы. Среди них практически всё орденское руководство — Великий магистр и почти все «великие управляющие», а также большинство комтуров. Орден был обезглавлен.

На следующий день после сражения Ягайло велел пленным тевтонцам отыскать среди павших тело Великого магистра и иных должностных лиц, кого смогут опознать. В результате были идентифицированы останки Великого магистра Ульриха фон Юнгингена, верховного комтура Куно фон Лихтенштейна, верховного маршала Фридриха фон Валленрода и комтуров Торна (Торунь) и Шлохау (Члухов), а также фогта Роггенхаузена (Рогужно-Замек, в 5 км к северо-западу от Грудзёндза). Их тела были доставлены в замок Остероде (Оструда) и оттуда, на 4-й день после битвы, перевезены в Мариенбург (Мальборк). Великий магистр был погребён в замковой магистерской усыпальнице капеллы св. Анны.

 

грюнвальдское сражение
Капелла св. Анны в замке Мариенбург. Фреска с изображением братьев-рыцарей, павших в Грюнвальдской битве. 1930-е г.г.

 

Остальных павших с обеих сторон захоронили непосредственно на поле боя. Комтуры и другие благородные особы по приказанию Ягайло были захоронены в церкви в Танненберге. В нескольких братских могилах возле кирхи и на поле боя были погребены  все павшие воины тевтонского и польско-литовского войска.

Первые усилия по сохранению памяти о Грюнвальдской битве исходили от польского короля Владислава. Через два месяца после битвы он пожелал построить монастырь. 16 сентября 1410 года король писал в письме епископу Помезании (на чьей земле произошла битва) Иоганну II Риману (епископ помезанский с 1409 по 1417) о своём намерении построить монастырь непосредственно на месте сражения (in loco conflictus).

В средние века строительство монастырей в ознаменование побед и воинских успехов было обычной практикой и даже священным долгом в заботе о спасении душ как выживших, так и павших. Ранее в Ордене было основано несколько монастырей после побед над литовцами, которым придавалось большее значение.

7 апреля 1311 года у деревни Воплавки (примерно в 2 км к северо-востоку от Растенбурга) войско Ордена под руководством великого комтура Генриха фон Плоцке разбило литовскую армию под командованием литовского князя Витеня. В честь этой победы в том же году в Торне был основан женский цистерцианский монастырь под патронатом св. Иакова, чей собор находился рядом с монастырём.

2 февраля 1348 года на реке Стреве (под Ковно) войско Ордена во главе с великим комтуром Винрихом фон Книпроде одержало победу над силами литовцев с Кейстутом и Ольгердом во главе. В 1349 году Великий магистр Генрих Дуземер основал в Лёбенихте женский монастырь во имя Пресвятой Девы Марии.

17 февраля 1370 года при Рудау (Мельниково) войска Ордена нанесли поражение литовским силам Кейстута и Ольгерда. Победа Ордену досталась с большим трудом и потерями. В том же году в Хайлигенбайле (Мамоново) Великим магистром Винрихом фон Книпроде был основан августинский монастырь.

Монастырь на месте Грюнвальдского сражения должен был быть смешанного типа, августинского устава и принадлежать Биргиттинскому ордену, основанному св. Бригиттой Шведской в конце XIV века. А поскольку главный монастырь ордена располагался в Швеции, в Вадстене, то и оригинал письма сохранился в архиве Упсалы.

Приводим перевод основной части письма:

 

«С тех пор, как сила Божья, хотя и не без нашей заслуги, дала нам победу над врагами … мы решили построить на том месте, где мы сражались с крестоносцами Пруссии, называемом Грюнфельде, монастырь правления Августина и ордена Святой Биргитты в честь Всемогущего Бога и Иоанна Крестителя, Троицы, а также Пресвятой Богородицы и двенадцати апостолов, святых Адальберта и Станислава Мучеников, и в честь святой Марии Блаженной. Братья и сестры этого ордена, живущие в вышеупомянутом месте, будут свободны от просьбы о милостыне и смогут постоянно просить о милости нашего Творца для нас, наших предшественников и преемников, и о спасении душ тех, кто погиб в этой борьбе.

Мы намерены наделить этот монастырь достаточными средствами, чтобы в нем сохранилась постоянная и долговременная память. Поэтому мы горячо и искренне просим Ваше отцовство, рассмотреть, утвердить, одобрить и подтвердить наше основание именно этого монастыря в подходящем месте нашей битвы, и, в частности, освятить новую церковь.

Дано в лагере под Мариенбургом на третий день после октавы рождения святой Марии (т.е. 16 сентября) в четырнадцатьсот десятом году Господнем.»

 

Немецкие исследователи полагают, что вдохновителем и автором письма был секретарь короля и будущий кардинал Збигнев Олесницкий.

Но монастырь так и не был построен. Через три дня после написания письма осада Мариенбурга была снята и объединённое войско отошло в Польшу. Королю было уже не до основания монастырей.

Уже после завершения войны, на предположительном месте гибели магистра фон Юнгингена была возведена небольшая деревянная капелла-часовня.

16 сентября 1412 года папа Иоанн XXIII (признанный Католической церковью антипапой) выпускает буллу, после обращения магистра Ордена Генриха фон Плауэна, в которой говорится о капелле на месте битвы и о 18 тысячах павших воинов. С папиного соизволения всем жертвующим на часовню, а также оказывающим ей милости, а равно и паломникам к ней, отпускаются грехи. Шесть капелланов круглосуточно должны были молиться за спасение душ павших и живущих.

Булла с папской печатью хранилась до Второй мировой войны в городском архиве Кёнигсберга.

12 марта 1413 года  на поле Грюнвальдской битвы была освящена уже каменная капелла упоминавшимся выше епископом Помезании Иоганном II совместно с орденским священником и шестью викариями. Описание этих событий оставил продолжатель «Хроники земли Прусской» Иоганна Посильге. Освящение проходило в присутствии магистра и великих управляющих, а также жителей окрестных посёлков и деревень, которые преподнесли дары капелле. Посвящена капелла была Деве Марии.

 

грюнвальдское сражение
Реконструкция капеллы Девы Марии на поле Грюнвальдского сражения.

 

Через год, летом 1414 года, в ходе «голодной войны», капелла была разрушена поляками. В последующем часовня была восстановлена, но в более скромном виде. С тех же пор сохранился список «Убранство в церкви на поле боя», датированный 1416 годом, хранившийся до войны в Кёнигсбергском архиве. В нём упоминается алтарное облачение капелланов и прислужников, церковные книги с гимнами и молитвами, потиры и серебряные кувшины, оловянные подсвечники, кольца и флаги.

В течении нескольких веков капелла была местом паломничества. Не только из Пруссии, но из других европейских государств шли паломники и страждущие.

Недалеко от капеллы находился пруд, в который по легенде стекала кровь павших в Грюнвальдском сражении. Отражение этой легенды можно прочесть в сочинении польского историка Яна Длугоша — «Когда они (бочки с вином) по приказу короля были разбиты, вино полилось на трупы павших, которых на месте вражеского стана были немалые кучи, образуя в смешении с кровью убитых людей и коней красный поток; было видно, как он протекал до луга селения Тамберга (Танненберг), образуя своим течением русло и берега наподобие дождевого потока. От этого, говорят, возник повод для распространения в народе выдумок и басен, будто в этом сражении было пролито столько крови, что она текла как поток.»

Долгое время воды этого пруда считались лечебными и приходившие сюда хворые паломники якобы с помощью этих вод излечивались от недугов, увечий и даже слепоты. После этого они бросали в пруд подношение, а на берегу оставляли свою старую одежду. Закончились чудеса с водой тем, что одна дама решила исцелить там свою собаку, по одной версии от хромоты, по другой от слепоты. Что стало с собакой история умалчивает, но воды пруда лишились своих целебных свойств.

На рубеже XVI-XVII веков капелла постепенно ветшает и приходит в упадок. Службы лишь изредка  проводятся протестантским священником из соседнего посёлка Мюллен (Мельно, Польша). В конечном итоге капелла была разграблена и разрушена в середине XVII века в ходе татарского набега на Пруссию. И далее прусские и немецкие историки упоминают уже лишь её развалины.

В начале XX века развалины капеллы были расчищены благодаря инициативе и усилиям районного строительного инспектора Хофмана и окружного администратора фон Брандта. Руины были вскрыты до фундамента, произведена фотосъёмка и сделаны замеры.

Общая длина здания с апсидой — 28,5 метров, ширина — 10,75 м, внутренняя длина — 24 м, ширина — 8 м, диаметр апсиды — 3,07 м. Высота стен (на начало ХХ века) от метра до полутора, толщина стен была в нижней части на уровне фундамента 1,3 — 1,6 м, в верхней сохранившей части — 0,8 м. Ориентировано здание было по линии восток-запад.

В настоящее время стены капеллы, выложенные из полевых камней, прекрасно читаются на поле Грюнвальдского сражения и признаны памятником архитектуры.

 

Руины капеллы Девы Марии. 2016 г.

 

С конца XIX века окружной администратор из Остероде (Оструда) фон Брандт предлагал возвести на месте Грюнвальдской битвы мемориальный памятник, но ввиду нехватки средств идея так и не была осуществлена. В итоге было решено поставить лишь памятник павшему в битве магистру Ордена Ульриху фон Юнгингену. Провинциальная комиссия по изучению и охране памятников одобрила это идею и были выделены средства в размере 1400 марок. Осенью 1901 года был приобретён гранитный валун, найденный в роще между посёлками Людвигсдорф и Грюнфельде. В народе этот камень называли Королевским камнем или камнем Ягайлло, поскольку по легенде король отдыхал на этом камне после битвы. Камень был обработан в Кёнигсберге известным каменщиком Пельцем.  Весом он был более 200 центнеров и высотой 2,5 метра.

 

Указатель к камню Ульриха фон Юнгингена. 1920-1930-е г.г.

 

Установили камень на руинах капеллы. Вырезанная в центре надпись гласила:

В борьбе за немецкое существование и немецкое право великий магистр Ульрих фон Юнгинген умер здесь 15 июля 1410 года героической смертью.

 

Памятный камень на месте гибели Великого магистра Ульриха фон Юнгингена. 1920-1930-е годы.

 

В настоящее время этот перевёрнутый камень лежит надписью вниз рядом с капеллой. В 200 метрах севернее среди деревьев горизонтально установлен новый камень памяти погибшего магистра с надписью на польском языке «Место смерти великого магистра Ульриха фон Юнгингена».

 

Перевёрнутый камень в честь Ульриха фон Юнгингена. 2016 г.

 

Таковы основные памятники той битвы, установленные ещё в Пруссии. Отдельно можно было бы рассказать о воинских захоронениях на поле боя, а также о сохранившихся артефактах той битвы. Но это уже другая история.

 

Поле Грюнвальдской битвы. 2016 г.

 

 

 

 

Источники:

Scriptores Rerum Prussicarum. Die Geschichtsquellen der Preussischen Vorzeit bis zum Untergange der Ordensherrschaft. Erster Band. Hrsg. Theodor Hirsch, Max Töppen, Ernst Strehlke.Leipzig: Verlag von S. Hirzel, 1861.

Scriptores Rerum Prussicarum. Die Geschichtsquellen der Preussischen Vorzeit bis zum Untergange der Ordensherrschaft. Zweiter Band. Hrsg. Theodor Hirsch, Max Töppen, Ernst Strehlke. Frankfurt am Main: Minerva, 1965.

Boetticher A. Die Bau- und Kunstdenkmäler der Provinz Ostpreußen. Heft III: Das Oberland. Königsberg, 1898.

Conrad G. Der Gedenkstein für den auf dem Schlachtfelde von Tannenberg gefallenen Hochmeister Ulrich von Jungingen // Oberländische Geschichtsblätter, Heft 5, 1903.

Schnippel Dr. Das «Kloster von Grünfelde» und die Kapelle «auf den Streitplatze» bei Tannenberg // Oberländische Geschichtsblätter, Heft 12, 1910.

Schnippel Dr. Das Rittergrab von Tannenberg // Oberländische Geschichtsblätter, Heft 11, 1909.

Strehlke E. Ein Kloster auf dem Tannenberger Schlachtfelde // Altpreußischen Monatsschrift, Band 7, 1870.

Voigt J. Geschichte Preußens von den ältesten Zeiten bis zum Untergange der Herrschaft des Deutschen Ordens. Siebenter Band: Die Zeit von Hochmeister Ulrich von Jungingen 1407 bis zum Tode des Hochmeisters Paul von Rußdorf 1441. Königsberg, 1836.